Он был последним.

Квартира старая: пошарпанные стены, треснутые. Такой же и потолок, что, казалось, может скоро рухнуть под навесом хлама и мебели, что была в другой квартире на этаж выше. На полу валялась груда бумаг, документов, что принадлежали бывшему владельцу этой заброшенной квартиры. Разбитые чашки и рамки с фото, которые давно успели выгореть спустя много лет. Также можно заметить, что мебель, находящаяся в этой комнате (гостиная комната), небрежно сдвинута с мест и даже раскидана. Диван, что, видимо, раньше стоял у стены, был сдвинут по диагонали на середине комнаты, не давая проходу. Но он вовсе не останавливал, а давал лишь время потупиться, давал напряжение извилинам: а как пройти? Перепрыгнуть? Обойти? А может, развернуться и попасть прямо в лапы страху? Самый простой вариант из всех перечисленных — развернуться и сдаться. Но нашего героя, юного мальчишку, Павла, этот вариант не устраивал. Вбежав туда, где прямо преграждал ему путь тот самый диван—обшитый зелёной, уже грязной и рваной, обивкой, был ещё и деревянный, возможно, дубовый.—, он и правда потупился на пару секунд, но, одним размашистым прыжком преодолев преграду, оказался на другой стороне части этой комнаты, встав у окна и выглянув в него: бежать некуда, это пятый этаж, если прыгнуть — превратишься в плюшку, размажешься по асфальту; станет похожим на мошку, что раздавили в руках и, совсем не брезгуя, размазали по пальцам. Но, если повернуть голову в сторону, вдоль стены, то можно заметить пожарную лестницу, что вела на крышу этого хлипкого здания. Как вариант забраться туда, но что потом? Его настигнут и там, да и сбросят прямо оттуда. Блондин думал, что же делать. Но долго думать не пришлось, ведь Костенко, запыхавшийся и уставший, грязный, помотанный за пару часов этой бессмысленной беготни за парнишкой, появился в проёме двери (которой, собственно, и не было там), глубоко вдыхая и выдыхая тяжёлый воздух, такой давящий на грудные клетки этих двоих, будто хотел их смерти больше, чем Костенко хотел смерти этого засранца. Хотя, нет, вовсе не этого он хотел. —Не подходи,—Сказал Паша и замер, обернувшись на мужчину, что стоял полусогнуто, упираясь руками в колени, сплюнув. Всё. Попался. Проиграл. Капитан выпрямился, похрустев спиной, что знатно стала болеть. Ну что сказать — возраст. Но это его меньше беспокоит, чем то, что мальчишка может прыгнуть в окно. Хотя, он же не дурак, правда? Слишком высоко, разобьётся. Костенко стал медленно приближаться, а вот Вершинин, в свою очередь, отдаляться; не отводя ни на секунду взгляда, он почти не моргал, наблюдая, как то, что стало для него сущим страхом, тягуче наступало вперёд, прямо к нему — осколки разбитого окна трескались под его ботинками, как и под кедами блондина. —Я сказал тебе не подходить,—Голос младшего предательски дрожал, но очень требовательно отдавался эхом в квартире. Паша боится, но не хочет показывать этого Сергею, а голос ведь дрожит. За это Вершинин мысленно ударил себя по щеке, также мысленно и крича:«Ты что, идиот? Не смей показывать ему свой страх! Не смей! Иначе он поймает, и-» Мысли прерываются прежде, быстрее, ведь Сергей, как и Павел ранее, преодолел одним прыжком диван, мешавший ему приблизиться к мальчишке. Осталось лишь два шага, лишь пару секунд, чтобы поймать его, чтобы выудить из него все оставшиеся силы, чтобы не сопротивлялся, чтобы не смел отталкивать. Юноша кусал губы и снова оступился, прямо к окну: разведя руки по сторонам, прильнул ими к стене, загораживая окно и почти усевшись на него. Тут то Костенко и сам стал бояться —упадёт же, прямо вниз, прямо на встречу своей нелепой смерти. —Не дергайся,—Сергей говорил тихо, с особой осторожностью, чтобы не спугнуть, чтобы тот не дёрнулся,—Отойди от окна, иначе- —Да пошёл ты!—Вершинин перебил его, отвечая же наоборот: громко, уверенно, с той же дрожью в голосе, с тем же содроганием внутри и страхом, выступавшим в виде капелек холодного пота по лбу. Сейчас Паша казался мелким зверьком, которого, грозный и, не желавший отпустить его, хищник, загнал прямо в угол — вот-вот, и он схватит его лапами, разорвёт на части, перегрызет ему глотку, вывернет наизнанку и распотрошит внутренности, растопчет, уничтожит полностью. Юноша действовал инстинктивно, поддаваясь страху; решился бежать и спасать себя, так делай это до конца, упирайся, сопротивляйся, рычи и кусайся. Если же желаешь умереть, посчитав, что терять уже нечего, то, тогда давай, кидайся прямо в пасть буйному хищнику! Давай! Ему и впрямь нечего уже терять: друзья погибли, тоже защищая себя, в надежде, что смогут спастись. Но они слишком рано сдались, попав под пули и нож зверя, закрыв навеки глаза, навеки замолчав. Но, даже если рассуждать глубже, то у Паши есть его родные — мать и отец. Как же они? Стоит ли сейчас оступиться назад и упасть? Стоит ли отдаться мужчине, умерев, и совершенно не подумав о своих родителях? Нет, оно того не стоит. Он будет сильнее своих погибших друзей, он так просто не сдастся, он не станет так рушить свой мир, в котором он теперь один, без поддержки Леши, Насти, Ани и Гоши. На глазах стали выступать слезы, а отрывки из прошлого, то есть, не совсем давних событий—гулянки, посиделки и напевалки,—пролетали в голове, словно пули автомата, которые пролетали над его головойраны чуть ранее. Капитан замешкался, увидев впервые, как тот заплакал: значит ли это, что он наконец осознал, что не сможет выбраться? Что всё потеряно? Что теперь он не отвертится? За всё время, пока Сергей пытался достать этого несносного мальчишку, то никогда не видел, чтобы тот проявлял свою слабость — всегда стремился только вперёд, держал в себе отчаяние, страх и боль. Но это лишь малая часть того, что происходит у него в душе, закрадываясь в самое нутро, вскрывая, прорезая новые раны. Вместо обиды и отчаяния, всё переменилось на гнев. Паша сжал, что было сил, кулаки и отлипнув от стены, отпрыгнул от окна прямо в сторону мужчины, намереваясь нанести ему удар прямо в лицо. Но, увы, этого не случилось сделать, ведь Сергей, как опытный военный в своём прошлом, успел среагировать, перехватить руку парня и ударить его самому. Кулак капитана прилетел тому в живот, сильно, очень сильно и больно. Паша согнулся, при ударе выдохнув воздуха и закашляв. Теперь ему ещё страшнее — пытаться ударить того, кто преследовал его, не отставая, было глупой ошибкой. Теперь ему точно конец. Теперь его точно съедят со всеми потрохами. —Совсем охринел?—Мужчина отпустил руку блондина, толкнув в плечо на пол. Тот упал, будто мешок с картошкой, и стал отступать вновь, отползая к стене. Когда же он коснулся её затылком, то поджал колени и, собирался было встать, но ему не дали этого сделать. Нога ударила где то под рёбрами, ближе к грудине, сильно и размашисто, от чего Вершинин согнулся ещё сильнее, ухватившись одной рукой за место удара, а второй прикрыл голову локтëм и тыльной стороной ладони, лицо. Последовал ещё один удар ногой, в живот, но не сильнее, чем был удар по рёбрам. Паше больно, Паше очень больно. Он завыл, осознавая, насколько сейчас беспомощен, насколько слаб и бесполезен. Что он хотел? Спасти друзей? Да он себе помочь не может, что он мог сделать для них? Скорее, это они защищали его, подставляя лбы и сердца под пули автомата, желая, чтобы их друг остался в живых. Нет, нельзя слабеть, нельзя, нельзя, нельзя! Иначе они погибли напрасно. Ещё одна попытка встать уже увенчалась успехом. Костенко оставил свою мощную силу на более удобный для него момент. Всё равно Вершинин, как он думал, не сможет одолеть его. —Знаешь, Паш,—Сергей растянул ухмылку на лице, любуясь тем, как юноша, крехтя и рвано дыша от боли, вставал с грязного пола, царапая руки о осколки,—Твоя упрямость поражает меня. Поражает настолько, что плакать хочется. А всё ради чего, а? Ради друзей? Они мертвы, смирись с этим и прими как должный факт. Тебе их уже не вернуть, разве, что только отправиться к ним. Новая волна ярости и желания прибить этого ублюдка окунула Пашу в какой то транс, из-за чего, совершенно не осознавая своих действий, решил ударить снова, размахнувшись сильнее рукой. Снова провал. Снова поймали. —Ты что, не понимаешь?—На этот раз капитан не предпринял попытку оттолкнуть Вершинина, ударить. Лишь держал руку и подтягивал его к себе, пока тот ногами упирался в пол,—Прекращай этот сраный цирк. Мужчина казался холодным в голосе, с острым, стальным взглядом, с ровным и еле слышимым дыханием, но вот руки были до безумия горячими. Горячими настолько, что Пашу пробило от обжигающей боли на своём запястье. —Ты, сволочь, убил их всех, а ради чего?—Мальчишка ответно выкинул тот же вопрос, что задали ему. —По чëм тебе знать: хотел я их убивать или же нет?—Костенко сильнее сжал запястье, а Паша заскулил глухо, поджав губы.—Так вышло. Они сами решили это для себя. —Заткнись! Вторая рука парня летела в висок противника, но и она осталась в плену. Теперь он совсем обездвижен, разве что ноги. Но разве что-то хоть как-то поможет? Паша так не думал. Сергей сжимал запястья, рассматривая лицо перед собой, приподняв немного голову (всё таки, Паша ведь выше): выражало злость, обиду, печаль и поражение одновременно. Каждая мышца напряглась, зубы стиснулись, а глаза прищурены; ресницы мокры от слез, стекавших по бледным щекам на худом лице, оставляя после себя влажные, отпечатавшиеся дорожки. Сергей принял для себя решение — отпустить. Почему он так решил? А вот почему. Он постоянно пытался поймать парнишку не для того, чтобы убить, уничтожить или распотрошить. Нет, вовсе нет. Он хотел завладеть им: причинять боль, слышать, как тот охает и ахает под ним от накатившихся эмоций, эмоций беззащитности и бессилия. Хотел трогать его, ласкать и грубо подчинять, подкладывать под себя так, как будет угоднее. Он хотел его. Хотел полностью. Стал думать и представлять раскрепощенное, худое и побитое тело под собой, задумывался над тем, как же бы Паша кричал, просил остановиться, или же, наборот, просил ещё сильнее. Как бы он кусал до крови свои губы, как бы сжимал кулаки настолько сильно, что царапал ногтями ладони. От этих и прочих, подобных мыслей, Костенко сам прикусил губу, желая всего этого немедленно. Пока же он думал и желал, наш засранец решил бежать: попытался обойти Сергея, быстро, осознавая, что тот задумался. Но разве капитан не смог бы заметить? Именно поэтому он схватил его прежде, чем тот успел сдвинуться более, чем на пару сантиметров. Обхватив руками его хрупкое тело и, развернув к себе спиной, прижался к нему, чтобы он не вырвался. Вершинин стал брыкаться, пробовать пихаться и отталкиваться от мужчины, но руки оказались скрепленными по бокам, которые держали сильно, не давая ослабления даже на чуть-чуть. —Отпусти меня!—Требовал парень, требовал отчаянно. Да вот, беда, не собирались его слушать. —Не рыпайся, щенок,—Костенко стала раздражать такая упрямость,—Иначе прикончу тебя прямо здесь! Но это не напугало Пашу. Нет, конечно, страшно будет умереть, но уже теперь нет никакой разницы. Он и так давно в ловушке. —Так чего ты ждёшь?—Вершинин перестал как-либо действовать, лишь пытался повернуть голову, верча ею туда сюда, чтобы посмотреть на мужчину, на его, покрытое малым количеством морщин, лицо,—Убей меня! Убей! —Замолчи, идиот,—Капитан прижал мальчонка к себе сильнее, от чего тот задышал глубже, из-за давления рук на его и так уже больной живот.—Прошу, замолчи! —Убей меня! Павел истерично рассмеялся, звонко, после истошно закричал, опустив голову и полностью ослабел в руках зверя, наконец поймавшего его. Сейчас. Вот сейчас съедят. Ещё немного... И снова Сергей отпускает его, снова тот падает, но ничего не делает, лишь истерично смеётся, кричит и щурит глаза. Капли слез стекали по щекам на пол, собирая пыль в вязкие комочки. Глубокое дыхание. Слабость. Мужчина встал на колени прямо рядом с ним, уперевшись ими в его спину. Одна рука Сергея опустилась на плечо Вершинина, а вторая тянется к себе за спину, приподнимая тяжёлый жилет. Крик затихает, сменяясь на глухой стон. Глаза Паши широко раскрылись, посмотрев быстро на капитана. Улыбка исчезла на мгновение, но, когда же он ощутил эту острую боль, то появилась вновь. Наступила тишина. Мышцы на лице блондина расслабились, означая конец. Конец всему, что было. Ведь прямо сейчас в него вонзили нож. —Паша,—Сергей судорожно задышал,отпустил холодное оружие, оставив его прямо воткнутым в Вершинина.—Нет, я не хотел этого! Но он это сделал, сам не понимая, почему же. Он же так хотел быть с ним, а теперь теряет его по своей же вине. Нож достаточно большой. Достаточно острый. Достаточно, чтобы убить. Достаточно... —Нет!—Схватив обеими, трясущимися руками лицо Паши, Сергей заплакал. Ну зачем? Зачем он поступил так?—Прости меня, Паша! А Паша улыбался, смотря на Сергея, сквозь него. Струйки тёплой и вязкой крови стекали по уголкам губ, по скулам, на шею, на пол. Сочилась сквозь нож в животе, пачкая небольшой диаметр вокруг себя. Она казалась совсем яркой, ядерной на бледной коже. —Прости меня,—Плакал и повторял, как умалишённый, Сергей, обняв тело за плечи, держа спину одной рукой, и второй прижав к себе голову.—Я люблю тебя, Паш, я не хотел. Юноша стал пытаться что-то неразборчиво прохрипеть, но, сделать ему этого так и не удалось. Последний хриплый и тяжёлый вздох. Последняя капелька слезы. Последняя надежда. Он был последним.