Дневник Борна-Люмена

На следующий день Алек Люмен должен был встретиться с первым и единственным в Трансконтинентальном объединении на данный момент астрофизиком, защитившим докторскую диссертацию на тему параллельных реальностей. Существовали ли подобные ученые в Евразийском единстве? Если кому-то это и было известно, то информацию тщательно хранили где-то в кабинетах на верхних этажах здания Совета. Быть может, данные об изучении трансконтиненталистами вопроса перемещения в мультивселенной были подвержены утечке; быть может, разведка и пресса делали свое дело. Как бы то ни было, о каких-либо научных разработках у конкурентов Люмен не знал. Борн тоже. По крайней мере, он говорил, что не знает. Доктор Фарн обещал дать интервью Алеку и просто побеседовать с ним в неформальной обстановке, с энтузиазмом восприняв идею журналиста о публичной лекции, цикле передач и издании научно-популярной книги для широкой аудитории. — Сам я точно не смогу написать и страницы «для всех», — смеялся он, когда они обсуждали этот пункт по телефону, — широкая аудитория погрязнет в терминах и с ужасом захлопнет книгу, не успев начать чтение. Буду рад, если кто-то займется популяризацией и сделает это за меня. Я же, со своей стороны, готов ответить на любые ваши вопросы. Алек привык к тому, как ученые отвечают на вопросы. Он давно научился расшифровывать термины и спрашивать так, чтобы в ответе декомпозировать сложные понятия на простые элементы, собирая из них общую картину. За свою карьеру он проинтервьюировал не одного ученого и написал не одну научно-популярную книгу, а лекции, которые Алек организовывал с их участием, он превращал в настоящие ток-шоу с собой в роли модератора (чтобы, как выразился доктор наук, «широкая аудитория» в ужасе не разбежалась). И все с одной целью: превратить еще недавнюю «лженауку» в популярное направление, дающее возможность совершить новые научные открытия и достижения. Заинтересовать вопросом все больше людей, в том числе молодых, только делающих первые шаги в выборе научной карьеры. Сыграть на тщеславии власть имущих, чтобы стремление взять верх над Евразийским единством стимулировало большую поддержку исследований. Развивать астрофизику семимильными шагами, чтобы — как знать! — до конца своей жизни засвидетельствовать совершение прорыва. Того прорыва, что когда-то совершил ученый из другой реальности. Ученый, который посетил мир Алека Люмена всего дважды — и за это время успел перевернуть всю его жизнь. Сейчас, когда за плечами Алека были сотни интервью и несколько десятков опубликованных научно-популярных книг, в которых он простым языком рассказывал о научных исследованиях и открытиях, когда он стал автором и хостом научно-популярной передачи, спонсируемой правительством, когда сам он стал известен как популяризатор науки, в его мире кое-что изменилось. Не многое; он не знал, когда изменится многое и будет ли он жив к тому времени; но кое-что важное конкретно для него. В частности, то, что он когда-то сам снисходительно назвал «сказкой», с улыбкой глядя в любопытные голубые глаза, стало самой настоящей реальностью: серьезные бюджеты выделялись на изучение теории мультивселенной. Трансконтинентальное объединение начало развивать посвященную ей программу, приобретшую чуть ли не такое же значение, как космическая. Алек рад был и тому, что стоял у самых истоков. Тогда, давно, после исчезновения Германа и Алека, после того, как буря улеглась в его душе, он дал себе слово сделать все, что в его силах, чтобы приблизить свою собственную реальность к возможности взаимодействия с другими. Алек не был физиком. Но он умел думать, слушать, задавать вопросы и обсуждать ответы. И уж точно способен был осмыслить сложные понятия достаточно для того, чтобы объяснить их широкой аудитории. И так, чтобы представить их достаточно интересными для этой аудитории. Он не знал, суждено ли ему когда-нибудь увидеть Германа вновь. Иногда он запрещал себе даже надеяться на их повторную встречу. Всю жизнь прожить в ожидании — этого ли он хотел для себя?.. Нет. Вовсе не этого. Вместо того, чтобы ждать и жить эфемерными чаяниями, лучше заняться делом, которое на шаг-два-три приблизит… нет, не его, а все человечество к решению сложной, увлекательной и пугающей загадки, что загадала им Вселенная. Еще раз пробежавшись по вопросам для интервью, Алек закрыл тетрадь — и как раз в этот момент раздался звонок в дверь. Алек приветствовал Германа рукопожатием и пригласил войти. От ужина гость отказался, попросив лишь напоить его чаем. — Я ненадолго, — пояснил он, сидя за столом, — ты же завтра едешь на интервью? Когда заканчиваешь? — После обеда рассчитываю освободиться. — Отлично. Мы заедем за тобой, Алек; из Совета хотят пообщаться. Это уже не удивляло Люмена. В самом начале — когда делу только планировали дать ход — с ним «хотели пообщаться» то из генштаба, то из самого Совета. Ему даже выпала честь лично познакомиться с экс-председателем Паркинсом, который формально вышел в отставку, однако по-прежнему принимал участие в государственных делах. Тогда полковник Герман Борн — теперь уже генерал-лейтенант — стал ему неплохой поддержкой, сразу смекнув, как они вместе могут повлиять на ход истории. В том числе благодаря этому, Борн сделал неплохую карьеру, и имя его теперь было известно не хуже Паркинса. Борн сдержал слово, данное в тот день; он получил признание на высшем уровне, Люмен — возможность работать с информацией, которую засекретили лишь в самом начале расследования того странного дела о появлении в Атенбурге странных двойников. Которые оказались путешественниками между вселенными. Герман вернул дневники Алеку, убедившись в его правоте. Компьютера Люмена, телефонов Люмена и Борна, свидетельских показаний простого гида-библиотекаря и начальника управления оказалось достаточно, чтобы взбудоражить и генштаб, и Совет. Когда первичная шумиха улеглась и к изучению вопроса приступили с долженствующим хладнокровием, вышестоящие чины признали здравой идею Борна и Люмена подвести научную базу под происшествие. Вот только никакой научной базы в этой сфере в Трансконтинентальном объединении пока не было — ее предстояло создавать с нуля. Возможно, они с Германом Борном и не стали друзьями не разлей вода, однако из них получились неплохие приятели, у которых, к тому же, все эти годы было общее дело. Алек помнил те дни, когда он почти ненавидел полковника — за то, что случилось с его Германом и за то, что Алеку больше не суждено было его увидеть. Пришлось собрать волю в кулак и напомнить себе, что мирное сотрудничество важнее личных эмоций. И все же в первое время он частенько напоминал: — Не зацикливались бы вы тогда на шпионаже, полковник Борн, — глядишь, и не пришлось бы пленникам устраивать побег. Поделились бы своими открытиями с Трансконтинентальным объединением, государство получило бы свои преимущества, а вы — свой карьерный рост. Тогда полковник ничего не отвечал на это, но в глазах его Алек читал согласие. Борн понимал, что здорово промахнулся. Может, потому так легко согласился сотрудничать с Люменом. Поначалу было очень тяжело. Не столько из-за того, что они были разными людьми с разными жизненными путями, сколько из-за слишком ярких воспоминаний и накрепко привязанных к ним эмоций. Всякий раз, глядя ему в лицо, Алек не мог не думать о том человеке, который так странно попал в их мир и которого он так странно полюбил. Дневник которого — вместе с дневником другого Алека — все это время хранился у него. Он изредка находил в себе силы его перечитывать. Полковник Герман Борн тогда проявил милосердие. Теперь, когда сидящий у него на кухне генерал-лейтенант пил чай и обсуждал с ним подробности завтрашней встречи, Алек невольно подумал, что тот, другой, в своем мире сейчас выглядит так же. Может, другие одежда и прическа. Но такие же морщины у глаз и между бровей, носогубные складки, волосы — соль с перцем: голубоглазому Герману очень шел такой цвет, и пробивающаяся все гуще седина ничуть его не портила. Может быть, прежняя любовь оставила такой отпечаток в его сердце именно по причине необычных, почти сверхъестественных обстоятельств, что ее окружали. И теперь от застарелых воспоминаний никуда не деться: его деятельность так или иначе связана с изучением мультивселенной, а оно, как ни крути, вызывало определенные ассоциации. И Герман. Его приятель, с которым они на одной волне уже много лет. По крайней мере, Алек хотел надеяться что тот, другой Герман жив. И другой Алек тоже. Быть может, они работают вместе. Может, и живут вместе… Если им удалось преодолеть все те недоразумения, потрясения и страсти, что когда-то связали их троих. А если живы — есть шанс выйти с ними на связь. Когда-нибудь. Желательно, пока жив сам Алек Люмен из здешней реальности. Может, для науки его жизнь не имеет такой большой ценности. Но там, для них — имеет. Он был в этом уверен. — Завтра спроси дока про сигналы, что уловили в обсерватории, — как бы невзначай заметил Герман, попивая чай, — не для интервью. На встрече в Совете обсудим подробнее, но мне интересно, как он объяснит это тебе — и как это интерпретируешь ты. — Сигналы? Впервые обсерватория уловила гравитационные волны несколько лет назад — и это стало сенсацией сначала в научном сообществе, потом во всем мире. Но о каких сигналах говорит Герман? — Да. Он поедет в Совет вместе с тобой. Дело в том, что возле червоточины зафиксировали изменение гравитационного излучения необычного характера. Ученые пришли к выводу, что излучение может содержать в себе любопытные данные о том, что находится по ту сторону. «По ту сторону» будоражило Алека с самого открытия червоточины в их солнечной системе. Ученые долго сомневались, но когда подтвердили это официально, обнародовав информацию (не без нажима Алека), огромные бюджеты были брошены на исследование способов добраться до кротовой норы. — Они готовы, — продолжал Герман, отставив чашку в сторону и пристально глядя на Алека, — отбор команды начнется в скорейшем времени. В горле пересохло. Алек бездумно взял его чашку и сделал глоток. Это могло означать только одно. Годы исследования возможностей полета к червоточине и сквозь нее не прошли даром. Благодаря идеям Борна и Люмена, космическая программа вышла на новый уровень. — Думаешь, потяну? Хотя сам он был уверен: в лепешку разобьется, но потянет. — С физической формой у тебя все в порядке. Конечно, им виднее, — Герман пожал плечами, — и все же мне кажется, что не зря тебя вызывают в первую очередь. Пройдешь отбор — полетишь. Здесь тебя будет не хватать как журналиста; но там ты окажешься незаменимым. — А ты? — Поинтересовался Алек, переваривая мысль. — А я невыездной, — усмехнулся генерал-лейтенант. — Думаю, это не только к земным перемещениям относится. Мысли возвращались к «сигналам». Если ученые назвали это так — значит, их кто-то или что-то подает. Если они относятся к червоточине — значит… Он выяснит, что это значит. Даже если отныне ему придется проводить все время в спортзале, в парке и на правильном питании под бдительным присмотром врачей; даже если он никогда не дотянет до уровня космонавта — уж уровень космического туриста он осилит. Хотя какой, к черту, турист? Первый космический журналист! Из первой в мире — в их мире — команды, отправляющейся к червоточине! Алек еще не знал, о каких сигналах речь. Не знал и того, суждено ли ему полететь в космос. И уж тем более не знал, имеет ли тот Герман отношение к гравитационным колебаниям. Но точно знал, что эта реальность - на пути к очередному прорыву. И он готов был рискнуть жизнью, чтобы стать его частью. Не зря шел к этому столько лет. Вечером, когда гость попрощался и отправился домой, Алек расположился в гостиной, включил проигрыватель и поставил старую пластинку, странным образом — несмотря на связанные с нею воспоминания — успокаивавшую его. Шопен уже слегка поскрипывал. Алек привык. Завтра — новый шаг навстречу будущему. *** В последнее время Алек Люмен бывал дома только чтобы поспать и принять душ. Хотя диван на работе вполне подходил для первой цели, чем он иногда и пользовался. Гравитационные возмущения, предмет фокуса НИИ Атенбурга, вызвали такой ажиотаж по необъяснимой по сию пору причине: слишком уж упорядоченный характер они носили. У них была структура. Повторяемость. Рисунок. Схема, которую команда Люмена пока не расшифровала. В эти дни он добровольно отложил в сторону свои основные обязанности директора НИИ, чтобы сосредоточиться на вопросе, ключ к разгадке которого он ощущал где-то на периферии сознания, но все не мог уловить и осмыслить. Мозговые штурмы, проходящие под его руководством, порождали множество идей, каждая из которых могла быть гениальна по-своему — но все же не предлагала окончательного решения проблемы. — Сама гравитация дает нам ответ, — пробормотал Алек, потирая виски, — только мы не можем его прочитать, горстка болванов от науки. В лаборатории он сидел один. Какой еще «болван от науки» встретит очередную полночь в НИИ, жертвуя едой, сном и временем с семьей. Алеку ничем особым больше жертвовать не приходилось. За все эти годы человечество совершило кучу научных прорывов, расширило невидимые ранее горизонты, доказало существование мультивселенной, а кое-кому даже довелось по ней попутешествовать. А вырвать одного конкретного человека из лап болезни так и не сумело. Фред, его партнер, боролся с раком еще дольше, чем они жили вместе, и Алек всегда восхищался его стойкостью, смелостью и неиссякаемым оптимизмом перед лицом недуга. Может, за эти качества судьба и отмерила ему гораздо больше времени, чем прогнозы врачей. И все-таки даже это дополнительное время истекло. С годами организм не становится сильнее, думал Алек; с годами и его когда-то неутомимая энергия начала испаряться. Никто не знает, сколько отмерено каждому человеку, поэтому он старался жить на полную катушку, не тратя впустую ни единого часа. Поэтому он в свое время стал самым молодым директором НИИ Атенбурга. Поэтому его имя было известно не только в научном сообществе. Он сделал многое. И все же самое главное дело его жизни все еще требовало трудов — тяжких трудов, которые, похоже, будет завершать кто-то другой. Алек подошел к незримой разгадке тайны, но никак не мог перешагнуть призрачную границу. Так, может, теперь Вселенная дает ему новый шанс? Чертовски вовремя. Именно сейчас, когда он может хоть круглые сутки посвящать работе. Именно сейчас, когда ему это нужно. Дома все равно больше никто не ждет. Поэтому то, что творила гравитация, само по себе давало надежду — надежду найти хоть какую-то зацепку в решении вопроса многолетней давности. Шестое чувство, в которое Алек с годами верил все сильнее, подсказывало ему: надежда не беспочвенна. К счастью (а иногда к сожалению), память его была по-прежнему прекрасной: в ней дословно помещалась вся информация, описанная в рабочей тетради Германа Борна, ставшей достоянием НИИ, и зафиксированная в его дневниках, оставленных в другой реальности в руках другого Алека. Последний день он помнил в деталях, как и остальные дни той короткой, уместившейся в несколько суток истории, повлиявшей на всю его дальнейшую жизнь. Помнил непоколебимую решимость в глазах Алека, сталь в голосе Германа, собственный страх, сменившийся эйфорией, стоило ему вновь завладеть переместителем, когда и направленное на него дуло пистолета перестало играть существенную роль. Когда полковник выстрелил, процесс перемещения уже был активирован, поэтому он и боль-то не сразу испытал, захваченный деформацией пространства вокруг. Лишь вновь почувствовав почву под ногами, Алек понял, что ранен в руку, а переместителя нигде не видно. На смену панике пришло осознание двух вещей: во-первых, похоже было на то, что кость не раздроблена (спасибо искривлению пространства, повлиявшему на траекторию выстрела), пуля повредила мягкие ткани; во-вторых, боль адская и кровища; в-третьих, он оказался возле трассы посреди ночи. Громко матерясь, Алек с трудом оторвал лоскут от футболки под курткой и толстовкой, чтобы приостановить кровотечение, и принялся ловить машину, думая о том, что обидно было бы помереть именно теперь. С Фредом ему чертовски повезло. Тот мало того, что остановился, но и разрешил Алеку позвонить Ричарду со своего мобильника, вкратце (очень вкратце) пояснить ситуацию и велеть ждать его с любопытнейшими подробностями; по настоянию Алека, заехал в ближайшую аптеку, купил антибиотики и обезболивающее и потом с изумлением смотрел, как его случайный пассажир себя обкалывает; довез его до Атенбурга, до которого, как выяснилось, было двести километров. Как потом пояснил Фред, от обращения в полицию его остановил лишь звонок Алека в НИИ, свидетельствующий о том, что дело-то и впрямь серьезное, «государственной важности», как уверил его раненый пассажир. И мольбы самого Алека, утверждавшего, что дело не терпит отлагательств, и если полиция его задержит — «всё пропало». С этого эпизода началась их дружба, которая медленно, постепенно переросла в большее. С этого эпизода начались круги ада, через которые Алеку предстояло пройти в первые месяцы в своей реальности. Переместитель остался где-то между мирами — или в какой-то из Вселенных. Проверить не представлялось возможности. В НИИ, услышал его рассказ, увидев рабочую тетрадь Германа и справившись с первичным шоком, Ричард и коллеги здорово его отругали за безрассудство, риск для жизни и практически запоротый эксперимент. Впрочем, оценив его состояние, быстро смилостивились над ним. А состояние Алека было препоганым. И дело даже не в том, что рука долго восстанавливалась и что врачи боялись заражения, несмотря на вколотые в полевых условиях антибиотики. Рука-то в конечном счете пришла в норму. Вот только Герман не торопился встречать его в родном мире. Все потому, что, как выяснилось, Германа в этом мире не было. Услышав рассказ Алека, Ричард поднял на уши полицию, и ученого искали разве что не с собаками — но тщетно. Это и размазало Алека до пограничного состояния, которое пришлось лечить гораздо дольше, чем руку: он обвинял себя в ошибке с расчетами. Не доработал, не додумал, не довел дело до конца. Конечно, он понимал, что на все это у него не было времени — и перемещение в другую реальность это подтвердило. Но все равно, Алек считал, что мог был действовать разумнее. Принять во внимание что-то неочевидное. Что-то, переместившее Германа черт знает куда, и хорошо, если не в небытие. В тот момент Алек оказался на грани. И он не знал, каким образом перешел бы ту грань, если бы не Ричард, коллеги, дружба Фреда, работа и осознание четкой цели: труд на благо науки, продолжение начинаний Германа — и исправление собственных ошибок. Впоследствии, когда они с коллегами чуть ли не с лупой изучали записи Германа, суть ошибки не стала яснее. Предположения были, причем самого разного характера. Например, разная природа двух обломков, один из которых (объект X в официальной документации) использовал для своего устройства Герман, другой (объект Y) — Алек. Или неточность координат, что повлияло и на путешествие Алека, — но тогда Герман рано или поздно вышел бы на связь. Да, смещение относительно заданной геолокации, как оказалось, дает гораздо больший сдвиг в параллельном пространстве: пара сотен метров там, на побережье, превратились в пару сотен километров. Однако, окажись Герман хоть в другой стране, он бы нашел способ подать знак. Если был жив. А Алек все же на это надеялся. Физически не мог думать все эти годы о другом исходе. Протестировать гипотезы не представлялось возможности: оба переместителя отсутствовали, а после Нового года исчезло и космическое гало с сопутствующими явлениями. Алек понимал, что это не конец: в том мире, где ему довелось побывать, визуально никакого феномена не было вовсе, однако переместитель работал, взаимодействуя с гравитацией. И чем дольше Алек думал над задачей, тем чаще возвращался к одной мысли: ни он, ни Герман не отработали на практике еще одно измерение — время. Он помнил диалог Германа с Алеком из той реальности, описанный в дневнике. Они обсуждали возможность моделирования вероятностей, и Алек тогда заметил, что для этого надо бы научиться управлять временем. Уже тогда Герман задался вопросом о перемещении во времени, однако оставил его на потом, решив для начала разобраться с пространством. Вспоминая эту запись, глядя в сотый раз на данные обсерватории и убеждаясь в неслучайном порядке гравитационных возмущений, Люмен понимал, что им овладевает идея фикс. И что у этой идеи есть все шансы. В последующие дни главным героем НИИ стал квантовый компьютер. После его создания квантовая криптография вышла на новый уровень, и, по мнению Алека, речь могла идти не только о моделировании альтернативных реальностей, но и для обработки существующих данных из этих реальностей. При условии получения этих данных. — Быть может, мы получаем их прямо сейчас, — сообщил он своей команде, — и если мы сможем принять и расшифровать квантовые данные, о передаче которых косвенно свидетельствуют гравитационные возмущения… Договаривать не пришлось. Он не зря набирал команду из лучших. Алеку казалось, что он никогда ранее не испытывал такого нетерпения и такого невыносимого ощущения утекающего сквозь пальцы времени, как в те недели работы над новой (старой, но, наконец, сформулированной) задачей. И когда специалисты засекли и расшифровали первые сигналы, директор НИИ чуть в обморок не упал. Все сначала подумали, что от усталости — под глазами Алека залегли черные тени, а напряженные морщины на лбу стали глубже, — и перед ним тотчас появились вода, чай с лимоном и арахисовые печенья для бодрости. Вот только усталость — такая мелочь по сравнению с этим. — Мы сделали это, — прошептал руководитель отдела астрофизики, — боже, мы в истории! Алек отстраненно подумал, что это весьма забавно, когда ученый-физик поминает бога. Но если бы у него были силы, он и сам, верно, вспомнил бы и религию, и все известные ему мифы. Когда сигнал расшифровали полностью, проверив и перепроверив, НИИ Атенбурга получило послание от НИИ Атенбурга. С разницей в пятьдесят лет. Герман Борн, не потрудившийся указать свою нынешнюю должность, но, очевидно, по-прежнему работающий в родном институте, дал надежду на дальнейшее процветание науки и передовые позиции Атенбурга. Много лет назад, переместившись в экстремальных условиях, воспользовавшись устройством Люмена, он поначалу решил, что сбой произошел только в одном измерении — такой же, как у Алека, исчисляемый километрами. Вот только в случае с Германом роль играли не только километры, но и годы. Я помню твои оригами, Алек Люмен, — Герман обращался непосредственно к нему, и сердце Алека ускорялось до скорости света; он тоже помнил свою наивную демонстрацию «червоточины» давным-давно в лаборатории со своим наставником. Такие червоточины, продолжал Герман из будущего, создают туннель, способный не только сократить путь, но и пронзить время. Что он и сделал. Оказавшись в будущем, он с горечью обнаружил все тот же знакомый ему мир — но без Алека: его умный, смелый стажер остался в «том» времени. И с радостью обнаружил создание квантового компьютера, с помощью которого и был разработан способ передачи квантовых частиц по шкале времени по нисходящей. Алек тихо рассмеялся: не зря голову себе сломал, наблюдая за гравитационными возмущениями. Не зря всю жизнь посвятил… Сами люди, продолжал Герман, путешествовать в прошлое пока не научились, не разрешив парадокс преодоления скорости света. Но тот переместитель, за который он благодарил Алека, стал основой для разработки теории путешествий в пространстве и преодоления расстояний, а объект, из которого он был создан, получил название «Материя А». Изучение телепортации набирало обороты, но путешествие в другую реальность отважились совершить считанные единицы, из которых не все вернулись. До мира тех Алека и Германа никто не смог добраться вновь. Сам же Герман потому и задержался в НИИ, не скача по мирам, что поставил себе цель разгадать главную загадку его жизни — и узнать, что с Алеком. С Алеками. Впрочем, сигнал его теоретически можно было засечь из любой параллельной реальности. И он искренне надеялся, что одним из принимающих миров будет тот, другой. С которого началось его путешествие - и исполнение его предназначения. В котором жил Алек Люмен, показавший ему другую Вселенную. Алек Люмен, краеугольный камень его личной истории - и реализации той вероятности, что наверняка подтолкнула вперед прогресс в обоих мирах. Директор НИИ тоже надеялся на широкие возможности сигнала. — Коллеги, это надо отметить, — вдохнул он, улыбаясь счастливо и обессиленно, — если теперь мы сможем использовать полученную информацию, чтобы научиться передавать сигналы в будущее, мы поистине заслужим звание величайших умов. На его памяти это был самый радостный день в НИИ Атенбурга. Быть может, один из самых радостных дней в его собственной жизни. — Что ж, Герман, — сказал он тихо, себе под нос, обращаясь к компьютеру, — как говорят? Поживем — увидим? Тогда обещаю тебе: если доживу, будет и тебе письмо от меня. И учти, радость моя: получишь — пляши.