Дневник Борна-Люмена

Своему гостю я постелил на диване в гостиной, где он и провел, верно, такую же бессонную ночь, как и я у себя в спальне. Накануне, после его возвращения, мы долго разговаривали — а потом долго молчали, переваривая происходящее. Хотя в глубине души я уже и так знал, что над Германом нависла опасность, подтверждение из уст Алека оказалось для меня неслабой встряской. Так, что я даже подумал: лучше бы с ума сходил. Лучше бы это все оказалось галлюцинацией. По-крайней мере, ментальные расстройства лечатся; голову можно поправить. Можно ли поправить ситуацию, в которой мы оказались втроем? Ах, вчетвером… Четвертому было проще. Он не осознавал масштаба проблемы, а точнее, придумал себе совсем другую проблему и нарисовал в своем сознании эфемерные способы ее решения. Герман, Герман… Больше всего я надеялся на успешную реализацию плана Алека. Даже если это и могло означать, что своего Германа я больше не увижу. Никогда. Здесь, в нашей реальности, ему теперь опасно находиться — так зачем, рискуя всем, вновь совершать путешествие? Найдутся другие люди. Другие ученые, которые, учтя опыт и ошибки Германа, подготовятся к перемещению по полной программе, да так, что подобные мне никогда не отличат их от других в толпе прохожих. Герман же теперь «шпион» в нашем мире. Ему с его «фальшивым» лицом крайне неразумно появляться здесь впредь. Там, где обитает его двойник. Слушая Алека, я пытался убедить себя, что все получится, план и переместитель сработают, Герман окажется в своем мире, и так будет лучше для всех. Безуспешно заставлял себя не думать о них. О том, что я попросту чужак из параллельной реальности, которого в жизни Германа могло не быть — вероятно, и к лучшему. Не знай он меня, он мог бы рассказать своим коллегам о переместителе сразу после возвращения и свое следующее путешествие они совершили бы запланировано и продуманно, минимизируя риски. Возможно, в какой-то другой параллельной вселенной так оно и было, если учесть, что любая вероятность где-то уже происходила, происходит или произойдет. Интересно, в какой-то из вероятных реальностей мы могли бы быть вместе? Просто вместе. Без вот этого всего. Без рисков, подозрений, обвинений, сожалений и измен. — Думаете, он сможет воспользоваться переместителем? — Спросил я у Алека, когда молчание затянулось. — Думаете, переместитель сработает? — Думаю, — ответил он, в в глазах его я прочитал «надеюсь». — В любом случае, мы об этом скоро узнаем. А вы сами не передумали? Его вопрос прозвучал равнодушно. Будто ему все равно, сможет ли он сам вернуться. — Нет, — твердо сказал я. — Я сделаю все, что в моих силах. — Этот полковник Борн — упертый черт, которому мерещатся шпионы. Своим рассказом я ему фактически сбил воображаемые звездочки с погон… Теперь еще и это. Понимаете, какими могут быть последствия. Особенно с таким недопланом. — Лучше полного отсутствия плана. А доказательств у нас с вами, даже учитывая нереалистичность происходящего, всяко больше, чем у него с этой шпионской историей. Вот только люди не доказательствам склонны верить, а собственной картине мира. То, что расскажем мы — если расскажем, — эту картину здорово нарушит. Кому такое понравится. Алек был прав: о Германе и переместителе мы — точнее, он — узнал скоро, очень скоро. С утра, когда даже рассвет не забрезжил. Звонок в домофон — они знали, что Алек никуда не денется, — его слова, брошенные напоследок, о том, чтобы я подождал до вечера, и тихий звук закрывающейся двери. Квартира опустела. Никто не имел намерения сюда входить; им нужен был только Алек Люмен — они получили Алека Люмена. Час спустя, по-прежнему в утренней темноте, я тихо вышел из дома: те ребята точно не ожидают меня увидеть, ведь «я» — у полковника Борна или еще где-то. В пальто с поднятым воротником и надвинутой на глаза шляпе дошел до библиотеки. Сегодня она работала в сокращенном режиме, открывалась в десять, когда должна была прийти моя коллега — я наслаждался заслуженным свободным днем после рождественской экскурсионной суеты. Наслаждался. Конечно. Открыв дверь своим ключом, я не стал зажигать свет: прошел в пропахших книгами потемках по знакомым помещениям среди знакомых стеллажей, изредка подсвечивая путь фонариком, хотя мог бы найти его и с закрытыми глазами. Доказательства у нас были. Но некоторые из них я хотел бы оставить на крайний случай. Да что там… Я вообще не хотел бы их использовать без особой нужды. До сих пор помнил обрушившийся на меня поток чувств разного характера и происхождения при прочтении дневника Германа — и при осознании того, что этот же дневник читает Алек. Про него, про меня, про нас. Не знаю, что бы я испытал, прочти этот дневник посторонний человек. Безусловно, он узнал бы чуть больше о возможностях перемещения в мультивселенной и о том, как повезло одному конкретному ученому; но еще больше он узнал бы о впечатлениях, полученных этим самым ученым от параллельного мира… И о делах весьма личного характера. Меня с Алеком в дневнике было больше, чем всего остального. Доказательства? Да. Но в основном — все тот же поток чувств, до которых всяким полковникам явно не было дела. Я не мог думать о том, как эти чувства вызовут едкую насмешку. С каким лицом будут перелистывать страницы искренней исповеди те, кому попадется в лапы тетрадь, исписанная синими чернилами. Если понадобится — я буду знать, на каких полках ее искать. Здесь надежнее, чем у меня в квартире. Мало ли что взбредет в голову людям в штатском. Домой я вернулся после того, как провел на работе около часа, дыша родным запахом и глядя в темноту на вырисовывающиеся очертания стеллажей. Днем библиотека тихое место. Ранним утром это место абсолютного безмолвия. Я почти обрел спокойствие. Будь что будет. Пролетел короткий зимний день — последний день этого года, самый странный последний день года в моей жизни. Вновь сгустились сумерки. Тишину в квартире нарушали звуки автомобилей за окном и доносящиеся с улицы голоса и музыка. Алека всё не было. Когда стрелки часов образовали вертикальную линию, я отправился к тому зданию, мимо которого не раз проходил во время своих экскурсий, но в котором еще ни разу не был. И не рассчитывал побывать. На пункте охраны пришлось пободаться и даже пригрозить, что, не сообщи они начальнику управления о моем визите прямо сейчас, вскоре полетят головы с плеч и звезды с погонов, их в том числе. — Скажите, что его ожидает Алек Люмен и что речь идет о государственной безопасности. Он-то себя ждать не заставит. В этом я был уверен. Полковник Борн появился в считанные минуты, как только ему сообщили о моем визите и нехотя передали мне, что он скоро будет. Увидев его, я невольно отшатнулся, словно передо мной возник фантом, игра больного воображения; он же нахмурился и ускорил шаг, подходя вплотную ко мне. — Алек Люмен, — это был не вопрос, а утверждение. Его голос… По спине невольно побежали мурашки. Не от страха. — Это я, — кивнув, я продемонстрировал ему удостоверение личности. Тот, казалось, одним глазом смотрел на документы, другим — на меня, будто опасаясь упустить из поля зрения. — Пройдемте. Удостоверение он оставил у себя, положив в карман. Меня же он не пропустил вперед и не велел следовать за собой, а шел рядом, бок о бок, и это было странно, тягостно и сюрреалистично: я шагал по гулким коридорам, почти опустевшим, в компании почти копии моего любимого мужчины, направляясь неведомо куда. Если не погружаться слишком глубоко в ощущения, сознание подавало четкие сигналы: это не он, это другой, тот, из-за которого его больше нет в моем мире (я говорил себе, что надеюсь, что его здесь нет). Но он, этот Герман, выглядел практически так же, и, не в силах надолго отвести взор от его профиля, я не хотел верить происходящему. — Кто же вы такой, Алек Люмен? — Негромко спросил полковник Борн, когда мы сворачивали в очередной коридор. — Гид. Библиотекарь. Работаю и живу здесь неподалеку. — Вот как. И что вы хотели мне сказать? — Вы еще не поняли? — Я тянул время. — Мне многое непонятно. И в ваших интересах это прояснить, поделившись сведениями. — Нет у меня никаких сведений, и я был бы не прочь их получить, пусть даже из соображений банального любопытства. Вам разве не было бы интересно узнать о личности человека, который разгуливает по улицам вашего города с вашим лицом? Теперь он смотрел прямо на меня, не пытаясь скрыть недоверие. — Почему вы пришли именно ко мне? — Потому что вы возглавляете управление генштаба. Потому что я видел, как этот человек вчера выходил из этого здания. К кому еще мне было идти? — Допустим. Но я подозреваю, что вы видите его не впервые, — взгляд голубых глаз пронзал насквозь. Да… Мой Герман никогда так не смотрел. У него никогда не было такого льда в зрачках и радужке. Особенно когда он глядел на меня. — Об этом я и хотел с вами поговорить. Оказавшись с ним наедине в маленьком кабинете без окна и с минимумом мебели, я рассказал ему, как увидел похожего на себя человека у побережья, когда остановился проверить машину и отошел по нужде. Как увидел его манипуляции с устройством на руке, которое, по моему предположению, могло являться передатчиком. — Не зря же он отправился в такое место зимой в одиночку. Может ли где-то там принимать сигнал? Борн слушал, почти не моргая. Он не верил мне. Но ему было чертовски любопытно. — Я надеюсь, вы понимаете, что прямо сейчас вы отсюда не уйдете? — Поинтересовался он. — Понимаю. Был бы трусом — мог бы проигнорировать всё это, списав на ваши, — я описал рукой круг, имея в виду всё здание и его обитателей, — тайные программы, недоступные простым гражданским. Но увидеть себя? Это уже перебор, полковник. А потом, я-то здесь при чем? Я простой экскурсовод и библиотекарь… Он странно посмотрел на меня: — И что же этот подозрительный тип делал у вас дома? — У меня дома? Герман кивнул. — Не знаю, — медленно произнес я. — В эти дни я ездил ночевать к родителям. Что за абсурд творится, полковник Борн? Я в опасности? — Не сомневайтесь в этом, — он холодно улыбнулся и поднялся с места: — Мы поговорим с ним прямо сейчас. Пройдемте. По пути он уточнил еще раз: — Значит, вы утверждаете, что вам ничего не известно об этом человеке? — Каким образом? Брата-близнеца у меня точно нет, а это был бы единственный вариант. — И про меня тоже ничего не известно? — Теперь известно: вы начальник управления. Он молчал до тех пор, пока мы не оказались перед очередной дверью, ничем не отличающейся от остальных в коридоре. Герман постучал: — Полковник Борн. Мы оказались в похожем на приемную помещении: стол и два стула, телефон, канцелярские принадлежности — и два человека в штатском перед дверью, ведущей из приемной. Они расступились, но перед тем, как войти, полковник задал мне еще один вопрос: — Вы утверждаете, что видели похожего на вас человека недалеко от побережья. Почему вы сразу же не подошли к нему? — Подходить к подозрительному типу, выполняющему подозрительные действия? Полковник Борн, я, может, и похож на отчаянного, раз пришел сюда, — но я не сумасшедший. — О, как раз в этом я ни секунды не сомневался, — усмехнувшись, он сделал мне знак войти. После первого посещения Германа Алек описывал мне комнату для допросов. В этот раз — ничего подобного: он находился в обычном кабинете, побольше приемной, однако обстановкой мало чем от нее отличающемся, разве что два стула вместо одного да шкафы с папками у стен. Возле двери и возле окна позади стола, за которым сидел Алек, стояли еще по двое людей в штатском. Сам же Алек откинулся на спинку с видом то ли скучающим, то ли задумчивым, повернувшись боком к окну. Увидев меня и следующего за мной Борна, Алек встрепенулся и вскочил на ноги, раскрывая рот, но не произнося ни слова. Я перехватил инициативу, сначала громко ахнув, потом обернувшись к Борну: — Вот! Этот человек… Он! — Что он? — Спокойно поинтересовался полковник. — Вы кто? — Не ответив ему, я обратился напрямую к Алеку, сделав шаг вперед и остановившись, точно в нерешительности. — Алек Люмен, — сказал тот, усаживаясь обратно в кресло. — А вы? — Не несите чушь! Откуда вы взялись? Что делаете в Атенбурге? — Эти вопросы я ему уже задавал, — полковник указал мне на стул напротив Алека, — так что не утруждайтесь. Он гид и библиотекарь, как вы уже могли догадаться. Поэтому давайте сразу к делу. Он не сел за стол вместе с нами, а остался стоять сбоку, облокотившись о шкаф и сложив руки на груди, не сводя с нас пристального взгляда голубых глаз. — Алек Люмен — это я. Гид и библиотекарь — тоже. А вы, черт побери?.. — Возвращаю вам вопрос, — невозмутимо ответил Алек. — Ладно… У меня есть удостоверение личности. И лицензия гида. А у вас? — Здесь у меня точно ничего нет, — он взглянул на Германа, — но если меня отпустят домой… — Домой? Вы про мой дом? — Я повысил голос. — Мне сообщили, что вы вломились в мою квартиру! Полковник, к черту этот цирк, разве нельзя провести какую-то экспертизу по определению личности? Хотя я знаю. Нам и экспертиза не нужна. Если вы Алек Люмен, вы легко проведете экскурсию по любому из моих маршрутов — а у меня их много — на выбор. Готовы прямо сейчас? О, если вы не в настроении, поступим проще: расскажите историю Атенбурга от основания города до наших дней. — Перестаньте паясничать, — Алек нахмурился, — кто вы такой, чтобы меня допрашивать? Присоединяюсь к просьбе прекратить этот цирк. — Вот и прекращайте, — полковник бросил взгляд на него, а потом уставился на меня. Я понял. Ладно, затянул… Надеюсь, не слишком переиграл. Борн по-прежнему не верил никому из нас; ему по-прежнему хотелось знать, что будет дальше. И я продолжил: — Что вы делали у побережья вечером двадцать девятого декабря? — Ничего. Какого черта я забыл зимним вечером у моря? — Не врите! Вы явно передавали какие-то сигналы с помощью непонятного прибора на руке! — Полковник, уведите этого буйного сумасшедшего. Еще немного, и он на меня набросится. С вами было и то приятнее общаться. — Я крайне польщен. И все же, полагаю, Алек Люмен, — Борн кивнул на меня, — имел в виду те самые… Электронные часики. — Не знаю, что он имел в виду, да только я их так и не получил — вам ли об этом не знать? — Теперь уже Алек повысил голос. — Они у вас. А где Герман — вы мне так до сих пор и не сказали, да еще смеете обвинять меня в его исчезновении! — Он исчез в ночь после вашего визита. Мы до сих пор не поняли каким образом. Кого еще вы предлагаете обвинять? — Вы вообще скоры на обвинения, полковник Борн. Германа вы с налету обвинили в шпионаже. Меня — в пропаже Германа. Хотя он у вас под носом сидел, и меня не было рядом в тот самый момент… А о том, каково мне, вы не думаете? Впрочем, какая вам разница… Обвинили? Этого достаточно? — Нет. Не достаточно. Полковник, наконец, подошел к столу и снял трубку: — Принесите устройство. — В этих «часиках» по вашей версии, — он кивнул Алеку, — и «передатчику» — по вашей, — это уже мне, — наши технические специалисты не обнаружили ничего опасного. На воздух мы, положим, не взлетим. Однако ни на одно известное нам устройство этот прибор — если это прибор — не похож. — Почему бы вам его не проверить? — Воскликнул я, гневно посмотрев на Алека и с надеждой — на полковника. — Он явно там что-то ловил! Какие волны, кроме морских, могут быть на побережье? С кем он мог там связываться? — Видите, Алек Люмен, не только я подозреваю всех и вся в шпионаже, — заметил Борн, — нет дыма без огня. А уж такого дыма, когда двойники граждан появляются из ниоткуда и исчезают в никуда… Из-за этого происшествия мы вынуждены были продлить комендантский час и устроить досмотр всех въезжающих и выезжающих из города. А на это требуется немало ресурсов. Так что если мне нужно будет проверить — я проверю. И вы мне в этом поможете. Дверь открылась, и молодой парень, тоже в штатском, вошел в кабинет с металлическим контейнером в руках. Вопросительно взглянув на Борна и получив в ответ кивок, он поставил контейнер на стол между нами и извлек из него то, что я сам когда-то принял за новомодные электронные часы, впервые увидев их на руке обнаженного Германа — о чем сейчас совершенно не следовало вспоминать. — Останьтесь, — это Борн сказал молодому человеку, — поедете с нами. Он не удосужился представить его нам, как и остальных в кабинете, составивших нам молчаливую компанию по пути к скалистому побережью. Мы вчетвером — с полковником Борном и водителем — ехали в одной машине, и я указывал путь; нас сопровождали еще два автомобиля. Наручники надели на нас обоих. Я хорошо знал, где находятся те самые камни, о которых рассказывал Алек, но ориентировался все равно на еле заметное движение его глаз. Водитель остановился и съехал на обочину, где начинался пустырь. — Примерно здесь я остановил машину, а потом прошел чуть подальше от дороги. Не могу гарантировать стопроцентное соответствие координат, но все же, — я пожал плечами, — если это действительно передатчик, он должен сработать. Нам пришлось подождать, пока парень, который принес «часики», не установил с помощью других сотрудников Борна портативную радиолокационную станцию. Я бросал взгляды украдкой то на Алека, то на полковника: оба держали лицо, но каждый по-своему. Алек скрестил руки на груди, всем своим видом давая понять, что мы занимаемся ерундой. Герман наблюдал за нами, полностью игнорируя возню с радаром. И только когда технарь дал отмашку, он, наконец, посмотрел в сторону моря, до которого еще было далеко, но шум которого отчетливо слышался в черной тишине. Тьма освещалась лишь светом фар и установленными фонарями. Борн велел снять наручники только с Алека. Я стоял по-прежнему в них. Люди в штатском, естественно, оказались вооружены; окружив Алека, они держались, однако, на приличном расстоянии. — Возможно, вам лучше уйти, полковник Борн, — это был технарь, — пока ничего не можем засечь, но мало ли. — Вы сами сказали, что взрывчатки там нет. И вряд ли в нашем небе вдруг появится летательный аппарат Евразийского единства — он бы и до границы не долетел. У нас другая задача: мы хотели полевой эксперимент? Вот и он. Покажите, — это он уже обращался к Алеку, — как пользоваться этим прибором. Алек хотел было открыть рот — но полковник сам наставил на него дуло пистолета. В этот момент мы оба вздрогнули. Дело зашло слишком далеко… И пути назад не было. Для нас обоих. — Если вы знаете, что с ним делать, — полковник сделал знак технарю, и тот передал «часы» Алеку, — не тяните время. А если нет… Впрочем, лучше бы вам знать. — Всё надеетесь на шпионскую историю, в которой станете главным супергероем, полковник Борн? — Сквозь зубы процедил Алек, принимая переместитель. — Будьте реалистом. — Перестаньте болтать. Мы с вами два дня подряд проболтали — пора и честь знать, — полковник кивнул на устройство. — Ну? Я не знал, каким образом Герман спроектировал переместитель так, чтобы дилетант не смог его активировать. Алек знал. Но когда он, все еще чертыхаясь себе под нос, начал крутить его, рассматривая со всех сторон, мне стало тревожно: он ведь никогда не пользовался этой моделью, сконструировав свою. Он ведь только из рабочей тетради Германа понимает принцип ее действия. Хотя зря я в нем сомневался. А Герман не зря называл его «умным мальчиком». Алек так увлекся изучением переместителя, что, казалось, не обращал никакого внимания на направленный ему в голову пистолет полковника — и пистолеты остальных наготове. С моего места наблюдения я увидел, что он открыл крышку, поковырялся под нею; в это время технарь внимательно следил за радаром, а у Борна напряглась челюсть: видимо, зубы стиснул от волнения. Наконец, Алек поднял взгляд, пожал плечами, как ни в чем не бывало, и надел переместитель на запястье левой руки, застегнув ремешок. — Может, и не часики, — сказал он, — но браслет симпатичный. Гляньте, какие необычные камни. С этими словами он, не закрывая крышку, что-то сделал пальцами правой руки — и на доли секунды я перестал чувствовать почву под ногами. Или это мне показалось от нервного перевозбуждения: ночной воздух оставался таким же темным и холодным, но круги света от фар и фонарей пошли волнами, будто неподвижное пространство вокруг вдруг пришло в движение. Чтобы тотчас остановиться, когда тишину прорезал выстрел, оглушительно громкий, до крови в ушах и падения сердца вниз из груди к ногам. Полковник выстрелил — но не в голову Алека, а в руку. Нет, не в руку. В переместитель. Видимо, ему тоже кровь в голову ударила, когда пустырь и глухой воздух заколебались перед глазами, а Алека не стало. Там, где он стоял, — пустота. Успел. Успел, черт побери! Не знаю, что испытывали Герман и Алек во время перемещения, но я просто смотрел — и мне пришлось еще несколько минут собирать себя в кучу. Несколько минут, в течение которых мне было сначала страшно за Алека, потом за себя, потом уже совсем не страшно, потому что пульс по-прежнему бился в висках, а полковник что-то кричал — я впервые слышал, как он кричит, но не разбирал его слов. Пока люди в штатском прочесывали местность пешком, а потом на автомобилях, я стоял рядом с машиной полковника под пристальным надзором и приходил в себя, а потом тело снова начало неметь, теперь от холода и неподвижности. Я полагал, что эксперимент удался. Но ничего по этому поводу не чувствовал. Пути назад не было. Для нас обоих. Алек — надеюсь — нашел свой путь через пространство. А я… Я остался здесь. В своем мире, в нескольких километрах от родного города. В наручниках, под прицелом, понятия не имеющий, что делать дальше. У нас с Алеком был какой-то недоплан… Вот только что толку от него сейчас? Вернувшись к машине, Герман долго смотрел на меня, словно ожидая, что я заговорю первым. А когда этого не произошло, что-то сказал водителю, сделал мне знак забраться на пассажирское место, и сам сел за руль. — Вы же понимаете, что я не отпущу вас, пока вы не расскажете мне всё, — произнес он, когда мы проехали в молчании пару километров. — Полковник Борн, — голос мой казался мне чужим, — почему вы решили, будто мне есть что рассказывать? — Потому что вам есть что рассказывать, — просто ответил он. И я рассмеялся — неожиданно даже для самого себя. Рассмеялся громко, резко, смехом безумца, так что черные брови в зеркале заднего вида нахмурились. — Полковник Борн, — наконец, выдавил я из себя, утерев выступившие в уголках глаз слезы, — а ведь Алек был прав. Вы всё на шпионскую историю надеялись, и переубедить вас не представлялось никакой возможности. Смотрели бы на мир шире — может, и получилось бы у нас с вами договориться… Может, не стали бы вы усложнять жизнь и нам, и себе. — И себе, — повторил тот, все еще хмурясь. — Да, полковник. Вы поступили крайне неразумно. Мы, может, еще неразумнее — но у нас не было выбора и, в конце концов, что-то у нас получилось. А вы? Чего вы добились? За каким чертом схватились за пистолет — это ваш единственный способ решения проблемы? Вы не испытывали бы никаких угрызений совести, ранив человека, который ни в чем не виноват? Что ж, шпиона вы не поймали — потому что его никогда и не было. А шансы исследовать новое, восхитительное, то, о чем ученые нашего мира и мечтать не могли, вы упустили. Он помолчал, пока я продолжал посмеиваться, хотя мне больше хотелось плакать. — Хотите начать прямо здесь? Или доберемся до кабинета? — Чего ждать? — Я пожал плечами. — Ваше восприятие и уровень доверия от выбора места не изменятся. Я расскажу — а что вам делать с моим рассказом, решайте сами. И я рассказал. Рассказал ему все с самого начала, все, что прочитал в дневнике Германа и узнал из разговоров с Алеком. Про мультивселенную и параллельные реальности. Про выбор в каждый момент времени и удивительное происшествие, которое Герман Борн превратил в научный прорыв. И совсем немного — про нас троих. Про то, как я встретил Германа и чем это обернулось; как встретил Алека — и что узнал от него; как сам совершил необыкновенное открытие, которое предпочел бы не совершать. — Как я могу вам верить? — Да никак, — устало вздохнул я, — вы, судя по всему, вообще никому не способны верить. Издержки профессии. — К черту профессию! — Вдруг воскликнул он, впервые не пытаясь скрыть эмоции. — Вы понимаете, Алек Люмен, что вы сейчас мне сказали? Что это значит для Трансконтинентального объединения? Для всего мира? Понимал ли я? Ох, полковник… — Вы либо вконец чокнулись, и это можно будет определить с помощью специалистов, — продолжал он, — либо перевернете наше представление об устройстве вселенной. Я не ученый, как этот ваш Герман, и мне сложно понять и половину того, что вы мне рассказали, но если вы убедите меня… Если дадите мне зацепку… Клянусь, я сделаю все, чтобы на исследование этого феномена бросили столько ресурсов, скоро мы сможем себе позволить. Нет, даже больше. Ресурсы найдутся, даже если сейчас их нет. — Как вовремя вы проявляете энтузиазм, — хмыкнул я, — когда здесь больше нет ни Германа, ни Алека. — А кто из них хотя бы намекнул на такую возможность? — Он нажал на газ, явно превышая скорость. — Вы водили меня за нос, сначала по одиночке, а потом все вместе. И теперь обвиняете меня в недоверии? Алек Люмен, я по-прежнему не верю вам — после всего, что произошло. И все же я могу дать шанс этой истории. Потому что других вариантов не вижу. — Потому что видите очередную возможность заработать себе повышение. Не одним способом, так другим. И как они должны были вам намекать, если вы вбили себе в голову одну-единственную версию, который усердно отрабатывали? Ни Герман, ни Алек не готовы были рисковать собой, сказав вам правду. Я готов — и говорю ее сейчас. И что? Вы не верите мне. Конечно, не верите. — Но я могу поверить, — повторил он, — Алек, мне нужны доказательства. Не ради погонов… Кто вообще в такой ситуации будет думать о погонах? — Вы. — Ошибаетесь. Если мы с вами укажем направление, исследования могут засекретить, и наши с вами имена никогда не будут в них фигурировать. И так ли это важно? Главное — дать ход делу. Алек, вы сами подразумевали, что в нашей реальности есть достаточно возможностей для подобных исследований; мы не продвинулись в этом вопросе лишь потому, что не рассматривали его всерьез. И вы понимаете, что в ваших — в наших общих интересах показать мне упомянутые вами дневники. Они ведь у вас. — У меня, — не стал отрицать я, — и я понимаю, что вы, как следует постаравшись, рано или поздно сможете их обнаружить без моей помощи. Но с ней получится гораздо быстрее. Я покажу вам дневники, полковник Борн, если вы мне кое-что пообещаете. — Условия мне ставите? — Прищурился он. — Да. — Говорите. — Я понимаю, что информация из дневника будет использована в целях дальнейшего расследования и, если повезет, исследования. Герман описал перемещение в пространстве и параллельный Атенбург в первый же день. В остальные дни… больше о другом. Полковник кивнул, не отрываясь от дороги. Он понимал, о чем. — Уверяю вас, эти страницы не представляют ценности для науки. И для генштаба. И для совета. И для кого-либо, кроме меня. Поэтому, полковник Борн, я вас прошу… я вас умоляю: дайте мне слово, что эти дни не станут достоянием государства. Хоть что-то может остаться только для меня? Вы же понимаете, это всё. Больше уже ничего не будет. А ведь и впрямь. Наиболее вероятно. Мы уже въехали в город, и глубокая чернота по обе стороны трассы, сразу за фонарями, сменилась освещенностью улиц, по-прежнему радующих взор оставшимися с Рождества украшениями. Народ и не думал спать: шумная молодежь готовилась к скорой встрече Нового года на центральных улицах и площадях, в окнах переливались гирлянды, а кафе и рестораны были забиты посетителями. Ах, да. Новый год. Кто бы знал, что встречу его так. — Я должен ознакомиться с записями лично, — сказал, наконец, полковник, — а экспертизу могу провести в вашем присутствии. И если вы правы… Даю вам слово. Я кивнул. Ставить его слово под сомнение означало бы нелогичность моего собственного запроса. Борн припарковался недалеко от библиотеки. Двое остались у входа; остальных он отпустил. — Это всё, — я положил перед ним две тетради. Одна была исписана торопливым, порою сложно различаемым почерком, другая, поменьше, — мелким, убористым, четким. — У меня в квартире — вещи Алека. Возможно, они тоже послужат вам доказательством. Пока он внимательно читал дневники с сосредоточенным, серьезным лицом, не глядя на меня (за что я был ему благодарен), я расположился за соседним столом, достал блокнот и принялся записывать все, что произошло в этот день. Самый странный последний день года. Когда Борн закрыл вторую тетрадь, за окном стало еще шумнее. Люди уже праздновали вовсю, провожая старый год и веселясь за все месяцы разом. — Завтра организую экспертизу записей, после чего будет понятно, что с ними делать. Но прежде чем принимать окончательное решение и готовить доклад для Совета, я бы хотел взглянуть на оставленные у вас вещи. Ко мне в гости пришли всей компанией. Пока я демонстрировал полковнику искомое, двое в штатском тщательно осматривали мою квартиру, не упуская ни одного квадратного сантиметра. Зря старались. Из подозрительных устройств у меня был разве что вибратор, но его вряд ли можно пришить к делу. А вот телефон и компьютер Алека — вполне. Борн сам с ними повозился, убедился, что устройства включаются, и, довольно хмыкнув, убрал их обратно в рюкзак. — Интересная техника. С паролями Макс завтра разберется. А сегодня, — он взглянул на часы, — сегодня уже почти закончилось. Алек, у вас есть шампанское? — Э… Нет. — Тео, достанешь? Невозмутимый мужчина в черном костюме, на вид чуть постарше Германа, кивнул и без слов покинул квартиру. А полковник поднялся с кресла: — Можете угостить меня водой? В горле пересохло от всего этого. Только тогда я вспомнил, что у меня тоже. Тео вернулся в считанные минуты с двумя бутылками дорогого шампанского. Магазины закрыты. Наверное, где-нибудь в баре купил. Я достал четыре бокала, не в силах отделаться от чувства, что все это происходит не со мной, усадил незваных гостей за стол на кухне и открыл бутылку на правах хозяина. — За самый странный день в нашей жизни, — сказал Герман, когда я вручил им бокалы — Тео и Эд попросили налить себе буквально две капли. Ну да. Им наверняка еще полковника домой везти. Или в генштаб. Кто его разберет, где он чаще обретается. Тост за Новый год говорил уже я, когда мы опустошили первую бутылку и куранты на площади начали бить двенадцать. С улицы доносились радостные крики, песни и звуки фейерверков. У меня дома было тихо: гости особой разговорчивостью не отличались, а сам я слишком устал, чтобы блистать красноречием и запоминать свои слова. Очень хотелось, чтобы Герман поскорее ушел. После шампанского смотреть на него было совсем тяжко. После шампанского я думал, что мог бы встретить новый год своей жизни в компании любимого человека, от которого у меня остался лишь образ передо мной - и воспоминания во мне. Я быстро наклюкался. Совсем забыл, что с самого утра не ел. И вообще, завтракал ли я? Не помню… Помню, что полковник еще раз поздравил меня с Новым годом, поблагодарил за сотрудничество и пообещал заехать завтра после обеда, чтобы не будить слишком рано. Что-то говорил про экспертизу, про технику, про то, что сдержит свое слово и про то, что сделает все и даже больше для признания и развития нового направления в науке. После пары бутылок во все это верилось гораздо легче.