Dead Bite

- Снова не спишь? - Как обычно. Рик садится рядом со мной и замолкает. Мне хочется спросить, почему не спится ему, но не решаюсь. Кажется, что, если я сейчас начну говорить, то наш разговор, так или иначе, коснется Криса. Моего младшего брата, которого сегодня вечером мне пришлось отпустить. Отпустить к человеку, который никогда не подарил ему ни единой улыбки, ни заботы, ни капли любви. К человеку, из-за которого моя жизнь стала напоминать Ад. Я не уверена, что апокалипсис его изменил. Такие люди никогда не меняются. Они как были жестокими, так и остаются такими же. Как ненавидели все живое вокруг – так и ненавидят. - Он вернется, - произносит Граймс. - Я просила его вернуться, - отзываюсь в ответ. - И он вернется. Поверь мне. И я верю Рику. Мне просто хочется кому-то верить, быть рядом с кем-то, кто защитит меня и скажет, что все в порядке. Я была подростком, когда мне пришлось взвалить на себя Криса и домашнее хозяйство, не забывая об учебе. Впрочем, с тех пор также довелось не забывать и о вечных унижениях, побоях и ненависти. Не было и дня, чтобы я не получила бы оплеуху. А причины были самые разные. Маленький Крис часто мучился от болей в животике, а, следовательно, постоянно плакал. И за это мне доставалось еще больше, когда ему хотелось отдохнуть. Мой мальчик, мой маленький брат, вернись завтра. Я никому тебя не отдам. Сразу вспоминаются его слова у ворот: «Каково это защищать тех, кто тебе дорог. Я бы с радостью ушел из лагеря отца, но от меня зависит, будут они жить или нет». Нет, даже учитывая то, что все это время он был с этим извергом, мой брат не такой. Не бросит, не предаст. Это было ясно с самого начала. С тех пор, как этот маленький человечек взглянул мне в глаза. - Карл и Джудит спят? – спрашиваю я, отвлекаясь от воспоминаний. - Джудит спит, а Карл читал комиксы, когда я уходил, - усмехается помощник шерифа. - Пойду и скажу ему, чтобы ложился спать, иначе утром не встанет. Кэрол просила его помочь ей таскать воду. - Стой, - просит Граймс, и я так и остаюсь стоять посреди камеры. Он встает следом за мной. Создается впечатление, что мужчине хочется что-то сказать, но он не может решиться – говорить или нет. Стою и жду, что мне объяснят причину остановки. Граймс подходит чуть ближе, сокращая дистанцию между нами. Сердце начинает биться быстрее. Ты чего, сумасшедшее? Успокойся! Не знаю, что происходит, но мне явно тут что-то не нравится. Мужчина обнимает меня крепко, я чувствую уверенность, исходящую от него. Где же тот Рик, который пару минут назад мялся в сомнениях? Наверное, стоит ответить на объятия – только сейчас замечаю, что просто стою. В последнее время в моей жизни больно много объятий и слез. Что же меня так тревожит в данную минуту? Наверное, то, что у меня никогда не было достаточно душевных и близких отношений с мужчинами. Только лишь то, что требовала от меня моя « профессия». Лишь секс. Принуждение к нему. Не было еще ни одного клиента, который хотя бы мне нравился. Для меня они все были уродами, лишенными души, моральных принципов, которые потом приходят домой к своим семьям и говорят, что любят их. Хотя, недавно были с проституткой. Лицемеры. Меня никогда не обнимали мужчины с такой нежностью и даже заботой. После маминой гибели у меня остались только Мишонн и Крис…. Но все это было не то. Рик отстраняется и с тревогой смотрит на меня. Сейчас осознаю, что буквально вцепилась в него мертвой хваткой, пока окуналась в омут воспоминаний. Я хочу извиниться, но не успеваю и рта раскрыть, как мягкие губы Граймса касаются моих. Я стою и хлопаю глазами, как ненормальная. По телу пробегает волна мурашек, а Рик держит меня за талию, гладит по спине и продолжает так просто стоять, прижавшись своими губами к моим. Он прекращает поцелуй (хотя, это сложно назвать поцелуем) и заправляет мне за ухо выбившуюся прядь волос. Кажется, уже становится неприличным так смотреть на человека – вытаращив глаза и приоткрыв от удивления рот, однако не могу с собой ничего поделать. Даже забыла, что хотела сказать. Ах, да! Извиниться. - Извини, - вырывается и у меня, и я выхожу из собственной комнаты. Граймс выходит следом за мной со слегка озадаченным видом. - Да, точно. Я тут живу, - спохватываюсь и захожу обратно. Кажется, мое поведение окончательно убило любые законы логики. Удаляющиеся шаги возвещают о том, что Рик ушел. Мои щеки пылают. Не могу понять мне стыдно или мне понравилось. Или все и сразу. Со мной так никто не обращался. Никто и никогда так меня не целовал – просто нежно прижавшись губами к моим губам. Ни один мальчик во дворе даже, когда была жива мама, не дарил мне цветы с соседской лужайки. Никто не обращал внимания на обычную и ничем не примечательную меня. Я всегда оставалась для самой себя гадким утенком, который уже никогда не станет прекрасным лебедем. Позже мне стало наплевать. У меня была семья, занятия в школе, пара-тройка подружек, интересные книги, кино, музыка, занятия в кружках. Внимание мальчиков уже не было мне необходимым. После того, как мамы не стало, мне и вовсе было не до всего этого. Я пыталась справиться с потерей, училась пеленать новорожденного Криса и ухаживать за младенцем вообще. Потом отчим окончательно сошел с ума – никто не сдерживал его агрессию и не брал ее на себя, как это делала мама (что я заметила не сразу). Помню, когда он первый раз меня ударил, мама сразу встала на мою защиту. Тогда мне было непонятным, почему она не выгнала этого мерзавца. Не в ее характере было терпеть побои, а особенно, если бьют ее детей. Позже все встало на свои места. Так же как со мной и Крисом для мамы действовала система с ней и мной. За любое неповиновение или проступок могло достаться мне. Раньше я этого не замечала…. Теперь мамы нет, и я становлюсь, в прямом смысле, боксерской грушей. По лицу меня били редко, скорее, по менее заметным местам. И какое тут внимание парней, когда ты пугаешься каждого резкого движения со стороны, смотришь на всех взглядом затравленного зверя и ходишь в мешковатой одежде, скрывающей побои? В полицию обратиться не могу – Крису будет грозить опасность. Я смогу пережить его удары, а совершенно маленькое и беспомощное существо – нет. В выпускном классе я влюбилась в своего одноклассника. К тому времени мне исполнилось восемнадцать, а Крису ровно год. Его звали Алекс, у него были пшеничного цвета волосы и прекрасные карие глаза, напоминающие цветом кофейные зерна. Когда он улыбался, на щеках его появлялись ямочки, нос парня был усыпан веснушками. Мама называла людей с веснушками поцелованными Солнышком. Так, про себя я называла и Алекса. Мой поцелованный Солнцем Алекс. При одном только его появлении, я краснела, бледнела и ходила с дурацкой улыбкой от уха до уха. В этом же выпускном классе мне и пришлось освоить для себя новый вид деятельности. Однажды отчим поздно вечером отвез меня к какому-то зданию, где в рядок стояли раскрашенные женщины в коротких до неприличия платьях, юбках, топиках. Поголовно на высоких каблуках и с красной помадой на пухлых губах. Меня передернуло. А потом он кинул мне пакет с одеждой, в которую я должна была переодеться. Черная майка, черная кожаная куртка, короткая черная юбка и черные туфли. По сравнению с остальными я просто монашка. С тех пор вечером я работала тут. Проституткой. Мой первый раз был с незнакомым мне мужчиной. Я назвала цену, которую мне назначили. Достаточно дорогая. И этот лысый невысокий полный и потный мужик весь вечер пыхтел надо мной. По возвращении домой я чувствовала себя никчемной, неживой, сгнившей и изъеденной червями. Настолько мне было отвратительно. Я проплакала всю ночь. Всю выручку мне приходилось отдавать отчиму. И вот в очередную мою смену ко мне подходит мужчина, смутно кажущийся мне знакомым. Только в постели я понимаю, что это отец Алекса. После этого противен мне стал и сам Алекс. Все люди, находившиеся вокруг меня. Я возненавидела даже Криса. За смерть матери при родах. За то, что из-за него мне приходится работать проституткой по велению отчима, который, как выяснилось, содержит этот притон. За то, что каждый его ночной крик для меня новый удар утром. За то, что последнюю еду я отдаю ему. За то, что изловчилась называть цену повыше, чтобы иметь свои сбережения, которые тратила на него. Но ненависти хватило лишь на пару дней. Он не виноват. Я должна его защитить. Как делала мама, защищая меня. Работала ли она на моем месте? Как часто ей приходилось скрывать синяки и ссадины? Я взяла нож, чтобы всегда носить его с собой. Начала называть цену еще на пару долларов выше, чтобы копить деньги. А в один прекрасный день собрать вещи, взять с собой брата и уехать. Так далеко, что нас даже ищейки не найдут. Но моему плану не удалось осуществиться. Я была на работе, когда из города начали вывозить людей в связи с эпидемией. - Там мой брат! Я должна вернуться за ним домой! – вопила я, но крепкий мужчина насильно запихнул меня в фургон. - Наши ребята и за ним приедут. Назови адрес, - сев за руль, отозвался мужчина. Диктую адрес, немного успокоившись. Как только найду его в лагере, куда нас везут – мы убежим. Еще дальше. В другой город. В другую страну. Известно, что происходит потом: я не нахожу его в лагере. Собственно, лагеря беженцев в Атланте и нет. Кругом плотоядные зомби. Сознание выталкивает меня из цепких лап воспоминаний, и я прижимаю холодные руки к разгоряченному лицу и думаю о хорошем. О том, что есть сейчас – мой брат жив и здоров. Ему уже не четыре года (именно в этом возрасте был Крис, когда нас разлучили), хотя уже на этом году жизни он отличался от сверстников. Рано начал говорить, ходить. Рано начал понимать, что его провинности – мои новые синяки. Мы умели выживать еще до зомби – апокалипсиса. На данный момент ему восемь лет, он незаметен, – ходячие будто игнорируют его присутствие – ловок. Рекс приходит ко мне и начинает жалобно скулить, я глажу щенка по золотистой спинке и твердо решаю, что, во что бы то ни стало, вызволю брата из лагеря отчима. Я убью отчима.