аналой.

Москва замирает в дверях, оборачивается, окидывая, насколько может, внимательным взором свой кабинет. Уставшие от долгого, почти бесцельного всматривания в монитор глаза были сухими, красными, и от напряжения почти сразу заслезились. И то ли от этого, то ли от пульсирующей резью в висках головной боли очертания комнаты немного расплывались, расползаясь тенями по контуру. Благодаря февральской мрачности за широкими окнами и выключенному свету, кабинет казался черно-серым, будто сошедшим с кадров тревожных документальных фильмов. Вразброс оставленные на столе до понедельника папки, обклеенный уже не одним рядом стикеров с важными заметками, датами и номерами, компьютер и абсолютный хаос на полках стеллажей — эта картина для Миши привычная; достаточно комфортная, раз в таких условиях он работает уже несколько лет. Москва выпрямляет спину и, поведя плечами, морщится: больно и невовремя. Приступов давно не было, но что-то ему подсказывает, что вот-вот, и удача от него отвернется. Он еще недолго вглядывается вглубь своего кабинета, будто высматривает что-то забытое и от этого не дающее покоя, и в конце концов уходит, заперев за собой тяжелую дверь. Система безопасности на нажатие на ручку реагирует тонким раздражающим писком, где-то за спиной красным тонким лучом в затылок Мише целится камера. Около года назад его поставили перед фактом, что навороченную систему надзора установят за дверью каждого кабинета в их здании, и он только усмехнулся, подумав, что работать она не будет. Вкладка «обратная связь работодателю» в их спизженной из штатов корпоративной сети вот не работала. Однако камеры включили на следующий день после установки, и сейчас Миша с трудом подавлял в себе желание то ли язык в них высунуть, то ли оскалиться. Кто-то там теперь точно знает, что он сегодня ушел с работы раньше положенного. Мысли в голове бесполезно кружились, подобно мелкому мокрому снегу на улице. День был тяжелый и, что самое неприятное, бестолковый. Ни одно из своих дел Миша закончить не смог: ни одна экселевская таблица проверена не была, ни один телефонный разговор и рабочий созвон не запомнился. Москва весь день бесцельно переключался с одного документа на другой, с отчетов на обращения, с кадастровых счетов на схемы программы городской реновации, пытаясь сделать хоть что-то полезное, но становилось только запутанней и хуже. Ему искренне не нравилось откладывать дела до понедельника, но в этот раз все равно бы пришлось. Он мог сколько угодно сидеть, настраиваться на работу, но ничего хорошего бы из этого не вышло — что-то мешало. Миша ушел так рано, как ему позволила совесть. Из испытаний для нервной системы на этот вечер еще не все — впереди дорога в аэропорт по пробке, которую по радио оценили на 9 баллов. Москва, вздохнув, достает из кармана телефон и пару раз касается пальцами тачпада: тусклый экран показывает ему билет с уже выученной комбинацией букв и цифр — SU-0024 — номер вечернего рейса до Пулково. Правая рука соскальзывает с дверной ручки, и Москва сначала не понимает, откуда раздается тихий металлический «звеньк». Переводит взгляд на источник шума и вспоминает, что среди колец на его пальцах пополнение: изящный, но отчего-то ощутимо тяжелый ободок из золота на безымянном. Миша сначала тормозит, будто пытается вспомнить, что это, а потом чувствует, как неосознанно приподнимаются уголки губ. В голове немного проясняется, светлеет, на второй план отходит чувство вины от не по установленному времени законченной работы. Лучше он пораньше приедет к Саше и сдаст себя на милость его рукам, а там, видит Бог, сможет хоть немного привести мысли в порядок.