аналой.

Еще с обеда Саша тщетно пытался читать. Достал с полки Лермонтова (очень редкий выбор, к слову) и периодически отвлекался на звонки по работе: в основном звонили сообщить, как обстоят дела с заполняемостью травмпунктов. Бюджет на расчистку льда, как повелось, был не там, где нужен, и вот результат: минувшей ночью на Крестовском острове, подражая петербуржцам, на февральском льду поскользнулся башенный кран и триумфально упал на новенький спортивный комплекс. Саша специально в офис сегодня не пошел и с легким злорадством думал, что на этот раз мэрии отвертеться от обвинений будет как минимум не так просто. Если не жалко горожан, пусть разбираются с разъяренными застройщиками. Романов уже почти дочитал до момента, где Ундина и Печорин пытаются друг друга утопить, когда телефон отвлек вибрацией. Саша со вздохом достал его из кармана свободных брюк и заочно с недовольством посмотрел на экран, чтобы тут же, впрочем, сменить гнев на милость: сообщение прислали не по работе. Василиса Ярославовна 17:52 Сашка, что думаешь? *пользователь отправил Вам приложение* Романов открыл присланную женщиной фотографию и от удивления приподнял брови. Когда он впервые увидел в мастерской у Твери невозможно старую икону Георгия Победоносца, то сильно засомневался, что такое вообще можно отреставрировать: под окладом завелся точильщик, проел в дереве дыры, во многих местах превратив в труху, и образ просто развалился напополам, когда Василиса Ярославовна достала его из киота. Сейчас же икона как минимум была снова целой, а лик святого не напоминал расплывшуюся от времени черную кляксу. В реставрации Саша разбирался далеко не так хорошо, как хотел бы, но все равно уловил очень кропотливую работу: там, где могла, Тверь сохранила оригинальное дерево, пробелы в материале аккуратно заполнила левкасом и очистила икону от свечной копоти, собиравшейся на ней веками. Теперь на поверхности ясно читались образ святого, позолоченный нимб вокруг его головы и погибающий под копытами коня зеленый змей. Выбор сюжета, кстати, тоже был интригующий: с отношением Василисы Ярославовны к Москве было странно браться за реставрацию иконы покровителя города. Саше хотелось думать, что его усилия по де-демонизации Москвы работают.

Вы 17:54 Очень красиво, Василиса Ярославовна. Я очень впечатлен тем, как вы заполнили утраты: почти не видно, что икона в этом однажды нуждалась. В которой раз убеждаюсь, что вы волшебница.

Василиса Ярославовна 17:55 Ты льстишь мне, негодник?

Вы 17:56 Ну что вы, искренне восхищаюсь мастерством.

Василиса Ярославовна 17:56 Ладно, я сделаю вид, что тебе поверила Приезжай в начале недели, поможешь мне с палитрой для тонировки А я тебе пирожками отплачу :) Тут просят передать, что мы тебя обнимаем Саша вместо ответа расплылся в улыбке, забыв, что женщина ее не увидит. Надо же, она даже пригласила его к началу следующей недели: помнит, что в выходные Саша занят. В груди по привычке разлилось теплое чувство, похожее на благодарность.

Вы 17:58 Вы буквально не оставляете мне выбора, Василиса Ярославовна. Я обязательно приеду.

Романов все еще иногда пытается правильно подобрать название отношениям, которые его связывают с этой женатой четой — Новгородом и Тверью. Ярлык «дальние родственники» мало того, что слишком безличен, так еще и далек от правды: Саша сильно сомневался, что они с Новгородом, несмотря на территориальную близость, кровные родственники, да и отношения у них слишком теплые, чтобы быть «дальними». Недавно Романов с удивлением осознал, что в его детстве было несколько вещей, которые он считал константами: отец, империя и Святогор Рюрикович (с женой, разумеется — Саша очень быстро понял, что эти двое практически не делимы). Даже Миша вошел в этот список гораздо позже. Отец умер, империя развалилась, а Святогор Рюрикович с женой в его жизни остались и до сих пор служили той самой константой: именно они вслед за Москвой приезжали первыми, когда Саше на протяжении истории становилось совсем темно. Теперь вот периодически приглашают в гости на пирожки с костяникой. И Саша соврет, если скажет, что не завидует тому, как в новом времени складывается их жизнь. Новгород и Тверь решили проблему с совместными проживанием так, как Миша с Сашей, например, никогда не смогут: поселились на нейтральной территории, одинаково удаленной от их городов. Купили земельный участок недалеко от Иверского монастыря на Валдае, построили там двухэтажный коттедж из сосновых бревен и теперь делят территорию только с Тверцой и Ильменем. Последние делают их жизнь и вовсе похожей на сюжет из сказки Пушкина: как вместе уживаются ворчливая гордая лиса и самый настоящий волк исполинских размеров — для Саши до сих пор остается загадкой. На мили вокруг их дома — сотни безымянных озер, старые деревянные церкви и бескрайняя, болотистая степь, где по весне вылупляются птенцы серых журавлей, а по осени зреют северные ягоды. Саша любил приезжать к паре в гости, когда нужно было очистить голову или, наоборот, подумать: сидеть в беседке и слушать, как в закатной тишине о чем-то между собой перекрикиваются болотные птицы было удовольствием, которое он мог себе позволить не так часто. Хотя бы потому, что ехать ему было часа четыре, а машину водить он ох как не любил. Великий Новгород и Тверь были для него подушкой безопасности, новомодной суппорт-системой и ментальным ориентиром, когда нужно было у кого-то спросить совета. Как месяц назад, например. Саша тогда к ним приехал, потратив на дорогу, в общей сложности, часов пять: снега в этом году намело, «как когда Понтий замерз не было», сказал ему Святогор Рюрикович, помогая загнать машину в гараж. Здоровяк-Ильмень, как всегда, бежал за машиной еще километра два до ворот и чуть не сбил Сашу с ног, когда попытался встать лапами ему на плечи. И как только малочисленные соседи его не боялись: Святогор Рюрикович всем говорил, что это волкособ — дружелюбный характер соответствовал — но вот только гибриды не вырастают до таких размеров и похвастаться двумя рядами длинных острых клыков не могут. Новгород отозвал волка, недовольного тем фактом, что ему не разрешили Сашу умыть языком, и сгреб Романова в объятия сам — у того затрещали ребра и стало тяжело дышать. Он ради приличия повозмущался, но выпутываться не спешил: объятия мужчины спустя столетия стали знакомыми и надежными. Тверца сидела на окошке около крыльца и только снег рыжим хвостом подмела, что-то на своем лисьем проворчав, когда Сашу увидела — ходят тут всякие. Василиса Ярославовна встретила в горнице, и Романов, как всегда, невольно засмотрелся. Москве об этом Саша никогда не скажет, но если бы судьбе было угодно создать воплощение страны, а не городов, то Россия, по его мнению, была бы именной такой — статной, светловолосой, голубоглазой, с затаившейся где-то в линии сильных плеч спесью. Саша в качестве приветствия галантно поцеловал тыльную сторону ладони Твери, а потом смутился, оказавшись в объятии прижатым щекой к пышной женской груди. Три века прошло, а он до сих пор не знает, как реагировать. Разговор начался на кухне, уже после того, как в замерзшие Сашины руки всучили кружку с чаем, который почему-то пах еловыми ветками. Тверь заметила кольцо на его пальце и вежливо спросила, по какому поводу обновка. — Оно обручальное. Мы с Мишей договорились считать, что замужем. Ладно, стоит признать, что это было мало похоже на «спросить совета». Саша их скорее просто перед фактом поставил. Тверь, не донеся до его чашки ложку с медом, посмотрела на Сашу с той же испуганной обреченностью, с какой тридцать лет назад смотрела на огромные темные пятна на внутренней стороне сгиба его рук. Саше тогда едва ли не единственный раз в жизни стало за это стыдно, и он поспешил спрятать болезненно худые предплечья в рукавах олимпийки. Сейчас он только приосанился и, уверенно встретив взгляд женщины, приготовился к обороне: извиняться ему было не за что. — Сашка… Ну погубит же он тебя. Ничего строить не умеет, только разрушать. — Василиса Ярославовна чуть звучнее, чем надо было, опустила ложку обратно в мёдницу и, обогнув широкий стол, опустилась на стул рядом с мужем. Сминая в руках кухонное полотенце, добавила, будто Саша еще не понял: — Я этого не одобряю. Романов невольно порадовался, что разговор о его отношениях с Мишей в целом ими уже давно был пройден, и Василису Ярославовну все еще беспокоил именно Москва, а не сам факт Сашиной любви к нему. Нравы меняются — чем дольше на этом свете живешь, тем спокойнее относишься к тому, что людская мораль считает неприемлемым. Такие города, как Новгород и Тверь, знали это хорошо. Саше безусловно было важно ее мнение, но он уже начал подбирать слова, чтобы вежливо и аккуратно дать ей понять, что ему, в данном конкретном случае, наплевать. Саше за свою жизнь приходилось принимать много решений, и это — одно из тех, в которых ему ни на секунду не пришлось колебаться. — Ну ты с плеча-то не руби, ладушка. — примирительно пробасил Святогор Рюрикович и положил большую ладонь женщине на спину. Боязливо так погладил — вдруг полотенцем огреет. — Помнится, твоему князю тоже не любо было, чтобы ты женой моей стала. — Ну ты сравнил. — посмотрев на мужа, фыркнула Тверь, всплеснув руками. — Ему не нравилось, что ты старше был. А Москва мало того, что сильно старше, так и с гнильцой еще. — женщина перевела взгляд на Романова и с беспокойством предостерегла: — Зря ты, Саша, вдруг чего выкинет. — Я доверяю ему так же всецело, как доверяю вам. — твердо произнес Романов. В разговорах с Василисой Ярославной он оборонял Москву уже несколько веков и столько же будет оборонять, если понадобится. — Не было еще ни одного случая, чтобы я в нем сомневался. Оговорка: таких случаев не было, когда Миша был в себе. Но об этом Петербург умолчал. Тверь лишь опустила взгляд и нахмурилась. У нее вот были. — Я тебе скажу, Сашка, что свадьба — дело хорошее. — Романов с благодарностью встретил взгляд Новгорода и в нем же, взгляде, чуть не утонул. Синие глаза Святогора Рюриковича с льдистыми узорами на радужке имели это свойство — затягивать, как в омут. Кто-то бы назвал его взгляд из-под кустистых бровей тяжелым, кто-то — пугающе проницательным, Саша же был склонен считать его скорее отрезвляющим. Еще ни один совет, который дал ему Святогор Рюрикович, не вышел для него боком. — Только венчаться бы надо. Или нет. Саша сначала откровенно не понял, что ему сказали, а потом так оторопел, что не нашелся с ответом. От странности предложения хотелось засмеяться, спросить зачем, но получилось только рациональное: — Я не думаю, что кто-то из православной клергии согласится венчать двух мужчин. — А это людей надо знать, найдутся. — заверил его Новгород, утверждающе кивнув головой. — Мы с Василисой Ярославной тоже венчались не по правилам. — Что вы имеете в виду? — недоуменно спросил Саша. В его представлении брак между Тверью и Новгородом был настолько хрестоматийным, что его впору было вписывать в летописи, если бы людям вообще было дозволено знать о таких, как они. — У нас венчание двойное получилось. По христианскому и по языческому обряду. — ответила за мужа Василиса Ярославовна. Наклонив голову к плечу, она смотрела перед собой, но как будто вдаль, и при этом едва заметно улыбалась уголками губ, накручивая на палец прядь светлых волос. Так бывает, когда выуживаешь из сознания старые, но очень ценные воспоминания. — Так не делали тогда, в старых богов верить грешно считалось. — объяснил Святогор Рюрикович, заметив на Сашином лице замешательство. Подвинулся ближе к жене, касаясь ее покатого плеча своим. — Но я вырос, поклоняясь другим богам. Даже не нашим — северным, меня еще тогда Хольмгардом звали. — Поэтому нас сначала рушником объяли в церкви, как я настаивала, и образом Богородицы окрестили. — сказала Тверь и, подняв глаза, тепло посмотрела на мужа. — А потом ты мне волосы гребнем расчесывал у костра. — И помню, как просил не стричь. — добавил мужчина, и, протянув руку, заправил жене за ухо прядь длинных, непослушных волос. От взгляда Романова не укрылось, как он костяшками пальцев легко погладил женщину по порозовевшей щеке. — Мне кос твоих до беды было жалко. Саша из вежливости опустил глаза, но все равно почувствовал, как губ касается улыбка. Иногда такое случалось: говорили старшие вроде с ним, но потом, когда начинали рассказывать что-то из своей истории, увлекались друг другом. Наблюдать за ними в такие моменты было неловко, и Романову каждый раз казалось, что он невольно стал свидетелем тайны, которую не достоин был увидеть. В глазах у пары мелькали общие воспоминания — неизменно древние, радостные, иногда болезненные — Саша думал, что как-то так выглядит счастье, рожденное в глубине веков из пепла и пыли. Тверь, заметив Сашин смущенный взгляд, брошенный украдкой, повернулась к нему лицом и немного натянуто улыбнулась в ответ. — Тяжело это правда, Сашка. Венчание души связывает. — женщина перехватила руку мужа, сплетя пальцы. — Вы, если что, в огонь вместе полетите. Романов тогда явственно запомнил, как Святогор Рюрикович на жену смотрел. Будто такое уже было, и, если случится еще, то, вроде как, и не страшно.