аналой.

Миша разлепил глаза, когда солнце уже подплывало к горизонту. Красиво так подплывало, Москва оценил: розоватые лучи уютным туманом окутали ангела на крыше близлежащей лютеранской церкви, отчего казалось, что он не гордо держит в руках протестантский крест, а просто спит, опершись щекой о скрещенные палочки. Сразу после венчания им с Сашей захотелось домой — не в Мишины возмутительно дорогие и бездушные апартаменты, а домой, где они делили быт, горе, радость и проделки мстительного Невы уже больше двадцати лет. Пока запихнули кошку Москву в переноску (не спрашивайте, область ранним воскресным утром на Мишины звонки упорно не отвечала), пока добрались до вокзала, пока доехали до Петербурга — и вот город накрыл теплый майский вечер, оставив на веках у Саши сонную сиреневую тень. Уставшие, они решили, что часик поваляться на кровати лишним не будет, и в итоге все благополучно на несколько часов заснули. Включая Москву, которая вообще настрадалась больше всех: речной бог ее к четырехчасовому путешествию в бизнес-классе сапсана не готовил, — и Неву, который своими капризами за прошедший месяц вымотал Соне все нервы, и она его вернула обратно при первой же возможности. Первым, традиционно, проснулся Миша спустя три часа. Его организм, для которого и два часа — роскошь, — устал спать и рывком поднял его почти перед закатом, который в Петербурге за месяц до белых ночей наступал очень поздно. Миша глянул на часы и увидел на них смерть своего режима дня, а хотелось бы, конечно, другого. Он постарался незаметно подняться, чтобы не разбудить ни Сашу, ни сопящих у него под боком кошек, и подошел к окну. Не то чтобы там был какой-то особо замечательный пейзаж — обычный узкий двор, пара клумб с бархатцами и стайка зашуганных голубей, которым в шумном центре жить, похоже, не слишком нравилось. Из этого окна даже не рассмотреть глобус на башенке дома Зингера, который у Саши буквально через дорогу находится. Вид здесь не впечатляющий, даже какой-то унылый, но зато Миша почему-то вспомнил, как они с Питером в это окно вместе курили, пока так же вместе не бросили в начале нулевых. Вспомнил, как Саша садился на подоконник в особо игривом настроении и притягивал Мишу к себе, обнимая с боков коленями, а потом неизбежно вспоминал, что окно выходит на улицу и их легко кто-то может заметить. Вспомнил, как по утрам медленно и тихо раздвигал шторы, чтобы Саша, ещё сладко посапывающий, не проснулся. Машинально он дотронулся до кольца на безымянном пальце. Надо же, он перед сном забыл его снять, и оно даже не соскочило, словно намертво закрепилось на Мише. Обычно кольца, которые он не снимал, потом приходилось по всей кровати искать, пока их Москва куда-нибудь под шкаф не заиграла, а это будто в кожу вросло, как шипами на терновом венце за нее зацепилось. Эта аналогия как-то сама пришла в голову и Мише не понравилась — привалившись к стене плечом, Москва бессознательно покрутил кольцо и рассмотрел приглушенное свечение, которое в металле рождали закатные лучи. Как и ожидалось, шипов не было, да и Саша, который во сне, как плюшевую игрушку, подгреб к себе развалившуюся на спине Москву, на римского легионера похож не был. Миша оперся затылком о стену и прикрыл глаза. Наивно было полагать, что после похода в церковь его отпустит, но Москва простодушно надеялся. Перемены он всегда переносил легко — этот навык пришлось выучить на сотом году жизни как залог выживания, но эту будет переосмысливать долго. Церемония венчания до сих пор казалась сном, отрезком жизни из альтернативной реальности, где у них с Сашей все хорошо и дальше будет только лучше. А на деле что? У Москвы над головой дамокловым мечом висит сумасшествие, которое в один прекрасный момент может сорваться вниз и единственным выстрелом убить двух зайцев. Как бы самому Петербургу кольцо терновым венцом не стало, и венчальные клятвы не превратились в злое пророчество. Москва с силой вдавил золотой ободок в кожу и будто только заметил шероховатость от серого камня, вплавленного во внутреннюю сторону. Внезапно появилась потребность еще раз посмотреть на него — то ли снова удивиться тому, что у Миши вообще есть кольцо, то ли сравнить отпечатавшийся в памяти цвет с оригиналом. Особо ни на что не рассчитывая, Миша повернул голову и встретился глазами с Сашиными — сонными, чуть покрасневшими, едва-едва недовольными. И в тысячу раз более прекрасными, чем можно воплотить даже в самом драгоценном камне Уральских гор. Губы сами невольно растянулись в улыбку. — Я разбудил тебя? — негромко спросил Миша. Саша сладко потянулся, смяв ногами объемное одеяло, и зевнул вместо ответа, словно сам не до конца осознавал, из-за чего проснулся. Его кудри от долгого лежания очаровательно распушились — Питер их пригладил, перевернулся на живот и, обняв подушку, вновь посмотрел на Москву. — Нет, — чуть хрипловатым со сна голосом отозвался он. В его взгляде внезапно промелькнуло что-то такое серьезное, проницательное. Он слегка нахмурил брови, отчего лицо показалось неоправданно строгим. — Что-то случилось? Сложно сказать, что именно его насторожило. Возможно то, что Саша, еще в полусне, пошарил рукой по соседней подушке, и вместо того, чтобы зарыться пальцами в Мишины мягкие волосы, случайно схватил кошачий хвост. Оскорбленный этим жестом, Нева на хозяина недовольно фыркнул и, спрыгнув с кровати, гордо удалился вглубь квартиры. В компании гостьи Москвы, которая, похоже, ну очень не хотела с ним расставаться. Саша что-то почувствовал, понял или просто прочитал Мишины мысли — самому Мише это, на самом деле, совершенно не было важно. Он обвенчался с самым чутким и заботливым человеком на всем белом свете, пусть это и значило, что Москва не сможет ничего от него скрыть. — Я просто задумался, — мотнув головой, не очень убедительно соврал Миша. Вот как можно было, глядя в эти чистые, преисполненные любовью и уверенностью в ней, глаза, рассказать о том, что так назойливо тревожило? Москва даже почувствовал себя как-то неловко. Перед венчанием он мысленно обещал Саше счастливую жизнь и не менее счастливого себя, а пока возлюбленный лицезреет только его кислую мину. Послышался шорох одеяла — это Саша опять перевернулся. Миша думал, что Питер, устроившись поудобнее, двинет какую-нибудь проникновенную речь в своем стиле, но он упорно молчал, и это настораживало. Москва, не выдержав этого загадочного молчания, глянул на него и безнадежно запутался в проницательном взоре. Саша вздохнул, сам себе покачав головой, и очаровательно протянул руки Мише. — Иди ко мне. И Миша пошел. Тело вмиг потяжелело, будто он вместе с Христом только что на Голгофу поднялся, и поэтому падение в Сашины родные руки показалось в тысячу раз приятнее. Москва щекой опустился Саше на солнечное сплетение, не слишком беспокоясь о том, что он фактически лег на возлюбленного сверху и тому может быть тяжеловато дышать. Романов мелочно отомстил — прижался вечно холодными ступнями к Мишиным ногам, заставив того вздрогнуть и проглотить недовольное шипение. Впрочем, когда Саша зарылся пальцами в его волосы, приятно массируя кожу головы, Москва успокоился. Лежал и слушал, как Сашино сердцебиение рождает в его грудной клетке глухое, глубокое эхо. — Что тебя беспокоит? — спросил Романов, звуча так, будто за его спиной лежат несколько сотен лет психиатрической практики. Миша бы отшутился, но, расслышав в Сашином голосе искреннюю эмпатию, решил не ерничать. — Да сам понимаешь, — невнятно отозвался он, но, чуть погодя, уточнил: — Будущее. Тут бы сделать ремарку, что его беспокоит их Сашей совместное будущее, которое во многом определит судьба страны. Беспокоиться за участь целого мира Миша никогда не пробовал, справедливо рассудив, что и своих проблем хватает. — А были ли у нас периоды, когда будущее не беспокоило? — резонно заметил Романов, намекая то ли на прошлый век, ставший их личным мерилом ужаса, то ли на их бессмертие в целом. И правда, были ли? В голову полезло время, которое Миша у себя в голове окрестил самым счастливым и, в целом, весьма спокойным — период, когда он после пожара оклемался. Тогда пришлось чуть ли не заново учиться ходить и, главное, привыкать к новому статусу, который для Миши был чужд — статусу второго. По значимости, по весу решений, по положению в обществе. До этого Москва чувствовал себя настолько же уязвимым только в детстве, когда, ну, ясно, что с ним происходило. Сначала было тяжело, но потом Москве даже понравилось: со всех сторон окруженный Сашиной чуткой любовью и вниманием, он переосмыслил себя, мир вокруг себя, и случайно (почти) влюбился. — Ну, я могу вспомнить пару моментов. — пробурчал Москва Романову в живот. Саша в ответ лишь легко рассмеялся, наверняка думая о том же, о чем и Миша. — Тогда пойдем от обратного. — философски предложил Романов. — Были ли у нас периоды, когда будущее обернулось так, что мы не смогли справиться с последствиями? Москва притих. Однозначно были периоды, когда даже вечно оптимистичному Мише думалось, что справиться не получится — двадцатый век теперь вообще казался гиперреалистично написанной антиутопией, как у Замятина, пока ты не осознавал, что читаешь учебник истории. Но вот они с Сашей лежат в теплой постели в уютной Питерской квартире и говорят об этом в прошедшем времени. Справились? Ну, наверное. — Так почему ты решил, что мы не справимся сейчас? Москва, нахмурившись, не нашелся с ответом. Казалось, что он висит где-то на кончике языка, но никак не может прийти к нему из-за гула разнонаправленных, колких и болезненных мыслей. Саша, будто услышав их, по-своему решил положить им конец. — Посмотри на меня, Миш. — попросил, приподняв Мишину голову за подбородок. — Я буду говорить, а ты послушай. Хорошо? Москва, уловив неожиданную серьезность Сашиного тона, только согласно кивнул, потершись о прохладную ладонь Северной столицы, которая мягко легла ему на щеку. — Я буду с тобой, что бы ни случилось. — твердо и четко сказал Романов, ни на минуту не отводя упрямых глаз от Мишиных вопрошающих. — Грянь революция, гражданская война или Третья Мировая. Прежде, чем Миша успел возразить, что именно это его беспокоит, продолжил: — Это осознанное решение, которое базируется на пережитом опыте. — произнес Романов, на секунду опустив взгляд куда-то на Мишино плечо, и тут же подняв его обратно. — Сейчас я не изнеженное дитя императора, которое сломается при первом же посягательстве на его власть. И не полуживое последствие блокады, которое не нашло в себе сил сопротивляться обстоятельствам. Миша, который едва ли не впервые слышал, как Саша говорит о себе в таком тоне, почувствовал, как от удивления приоткрылись его губы. — Мы оба знаем, что такое рехнуться. — Романов положил твердую ладонь ему на плечо. — Что к этому ведет, как проходит, и что бывает после. Саша негромко сглотнул, на мгновение плотно сжав губы. — И я верю, что на этот раз у нас достаточно знаний и опыта, чтобы противостоять этому. Миша ловил каждое его слово, на секунду вновь став восторженным мальчиком, которому духовник Предтеченской церкви впервые читал ветхозаветный сюжет о сотворении мира. — А тебе осталось всего лишь поверить мне. — погладив его скулу большим пальцем, заключил Романов. — Ты сможешь сделать это для меня? Миша, как завороженный, только кивнул. — Умница. — похвалил Саша и слегка вытянул шею, чтобы оставить у Миши на лбу поцелуй. А потом произнес, будто невзначай, обыденно и привычно, совершенно не заботясь о том, какой эффект это может возыметь на Мишино нестабильно-встревоженное состояние. — Я люблю тебя. И тут же мягко прижался своими губами к Мишиным, так что даже если бы он и хотел ответить взаимным признанием, то не смог бы, занятый поцелуем. Саша совсем не давил, он скорее предлагал ласку, демонстрируя Москве пробную версию: осторожно, чуть ли не невинно, сминал губы и невесомо водил руками по плечам и загривку. Миша, все еще находясь в каком-то странном, «ватном» состоянии, внезапно поймал одну четкую и осознанную мысль: «С Сашей всегда было хорошо». И, казалось бы, это такая простая и будничная идея, с которой он жил даже не сто семьдесят лет, а все двести, но с ней все стало так ясно и очевидно. Москва подтянулся повыше, опершись руками о подушку по обеим сторонам от Сашиной головы, и сам углубил поцелуй, юркнув языком в приоткрытый рот. Он почувствовал, как Петербург улыбнулся ему в губы и, готов поклясться, мысленно еще раз похвалил. Саша обхватил ладонями Мишино лицо и в какой-то момент отстранил его от себя, крепко удерживая. Поцелуи посыпались в хаотичном порядке на лицо: на уголки губ, на теплые щеки, на кончик носа и переносицу, на тонкие веки. Москва машинально жмурился, пока на него градом обрушивалась Сашина нежность. В уголках его глаз образовались тонкие морщинки. Петербург, заметивший их, трепетно коснулся кончиками пальцев, разглаживая кожу. — Ты очень красив. В его словах было много восхищения, признания, ласки. Миша на всех уровнях ощутил, насколько сильно желание Саши выразить все свои чувства, отдать себя без остатка. — Я понял, что я завидный жених, — пошутил Миша, пытаясь скрыть накатившее на него непривычное смущение. — Мой жених, — Романов прижался губами там, где под ребрами билось сердце. — Мой муж. От него точно не скрылось, как после этих слов сердце пропустило удар и забилось в стократ чаще. Они лениво завалились на бок, трогательно сплетясь конечностями. Миша ожидал, что дальше все пойдет по привычному, но оттого не менее любимому сценарию — Романов, закусив губу от предвкушения, томно прошепчет ему на ухо, что именно находится в верхнем ящике тумбочки с правой стороны кровати, и станет терпеливо ждать, пока Москва, дотянувшись до искомого, вернется к нему в объятия. Но сегодня что-то было не так — Саша, крепко прижимая Москву к себе, даже не думал спешить, а каждое его прикосновение к Мишиной коже было каким-то несмелым: нарочито легким, благоговейным и трепетным. Почувствовав, как вдоль его позвоночника ползет Сашина прохладная ладонь, оставляя за собой волнами расходящиеся по телу мурашки, Миша приоткрыл губы для выдоха и тут же утонул в новом поцелуе. Саша, аккуратно гладя Москву по волосам, целовал его глубоко и медленно, будто стараясь выразить что-то, что не расскажешь словами. По уровню трепета и осознанности, это напоминало их самую первую ночь. Сейчас, в какой-то степени, у них тоже все впервые — первая брачная ночь. Миша как-то мельком, еще до венчания, когда Саша к нему временно переехал, подумал, что они вряд ли будут предавать значение такой мелочи. Им обоим будет слишком смешно делать вид, что происходит что-то невероятное, что они никогда прежде не смели видеть друг друга обнаженными, а трогать — тем более. Да даже одна эта кровать видела больше постельных сцен, чем у некоторых людей за всю жизнь случается. Но те ощущения, которые Миша прямо сейчас переживал, действительно были какими-то особенными. И то, как Саша трогательно прогибается навстречу нежным касаниям, и то, как он прикусывает мочку уха, потому что точно знает, что Москву от такого прошибает удовольствием, — все такое знакомое и такое правильное. Последнее, о чем подумал Миша перед тем, как полностью отдаться той трепетной нежности, с которой Петербург целовал его, — надо дверь закрыть, чтобы сберечь и свои нервы, и кошек. Десятки раз на них осуждающе смотрел из темноты коридора Нева, несколько раз в опасной близости со шкафа на кровать приземлялась Москва. Они целовались долго и жадно, как подростки, что все не могут друг другом насытиться. И это тоже удивительно хорошо ощущалось: за столько лет им все еще не наскучили поцелуи друг с другом, им все еще мало. «Мало» без инфантилизма, не так, как бывает в конфетно-букетный период и при безумной влюбленности: они это уже пережили, полностью испытали весь спектр, а в остатке теперь только глубокая и чувственная привязанность. По телу пробегает дрожь от того, как приятно кожи касается ладонь Саши, заигрывающе скользнувшая вниз и стремительно вернувшаяся обратно на грудь. Это даже льстит, что с таким большим либидо Питер не стремится просто поскорее кончить; он вдумчиво делится с Мишей своей любовью. Руки Москвы по привычке опустились на крестец, тут же принимаясь легкими движениями его массировать. Миша явно недооценил то, какой эффект это возымеет на разнеженного Сашу: как он вытянется навстречу, как опалит рваным дыханием щеку. Потом Мишина ладонь опустилась чуть ниже, по-хозяйски сжала упругую задницу, — и вернулась обратно на поясницу. Питер, уронив голову Мише на плечо, невнятно мурлыкнул. А может, мурлыкнул и не он. Москва нахмурился, нехотя приподнимаясь. Саша машинально потянулся за ним, пока не заметил подозрительный взгляд, направленный в сторону. Романов посмотрел туда же и с неким умилением обнаружил распластавшуюся у порога Москву, подметавшую пушистым хвостом пол. Чтобы увидеть Неву в тени рядом с ней, надо было слегка напрячь зрение. Саша по-доброму усмехнулся. Миша лениво выпутался из Сашиных объятий. — Так и знал, что надо закрыть, — проворчал он, захлопывая дверь прямо перед носом Москвы. — Быть порно-актером за бесплатно я не подписывался. Саше, видимо, это показалось забавным: у себя за спиной Миша услышал негромкий смешок. Когда Москва вновь обернулся, перед ним предстала картина, которой впору веками восхищать людей со стен галереи. Хотя, с другой стороны, это должно оставаться эксклюзивом. Романов безмятежно развалился посередине кровати, подтянув к себе мягкие подушки. Вьющиеся пряди обрамляли лицо — их хотелось заправить за уши, чтобы они не скрывали игривый взор. Из-под одеяла зазывно, маняще выглядывала стройная нога. И Саша, явно заметив, как на нее пялится Миша, согнул в колене, еще сильнее обнажая ее. Питер красив. Даже очень. Даже Москва, который никогда в жизни не обращал внимания ни на чужую, ни на свою внешность, поражается тому, насколько все в облике Саши идеально. Попытка высказать все свое восхищение провалилась, застряв комом в горле. Миша открыл рот, но ни слова так и не произнес. Вряд ли и в этот раз Саша определил, что у Московского на душе, но он подался вперед, приподнимаясь, и, глядя с самой глубокой и искренней любовью, произнес: — Если бы мне еще пару веков назад сказали, что я выйду за Москву, я бы не поверил своему счастью, — чарующе проговорил он. Миша на автомате хмыкнул. — Не слишком ли ты щедр сегодня на комплименты? — Именно сегодня могу себе позволить, — серьезно отозвался Саша. Москва, двинувшись к заветной прикроватной тумбочке, пошарил рукой в ящике. — Можешь и не только сегодня; я всегда рад напоминанию о том, какой я хороший. Питер беззлобно закатил глаза. — Обойдешься. На это Миша решил не отвечать. Он довольно улыбнулся, вытащил закатившийся к дальнему краю флакон и вернулся к Саше. Они снова целовались — лениво, небрежно, влажно, — разделяя желание наконец-то приступить к бóльшему. Саша закинул руки Москве на плечи, призывно раздвинув шире ноги. Миша скинул с них край одеяла, и, пока не вылил лубрикант на пальцы, с удовольствием обвел ладонями бедра, и несильно шлепнул. Питер коротко вздохнул. — Я восхищался тобой с самых первых дней жизни, — продолжил говорить Саша. Он прикрыл глаза, услышав щелчок крышки флакона, и через пару секунд ощутил влажное прикосновение к расселине. — Я… ты даже представить не можешь, что я чувствовал, когда ты признался мне в любви. Миша, свободной рукой придерживая Романова под спиной, успокаивающе гладил теплую кожу; пальцами второй он осторожно надавил на вход, проникая лишь одной фалангой. Несмотря на текущее совместное проживание, секса у них было меньше: последний раз — недели две назад. Саша совсем не был подготовлен, поэтому Москва старался быть предельно чутким. Петербург ощутимо вздрогнул, царапнул короткими ногтями сильные плечи, но не прервал свою речь. Миша, слушая его, и сам невольно вспомнил, как признавался в любви тогда, в далеком девятнадцатом веке. По правде говоря, это Саше не вообразить, что чувствовал Москва, когда говорил это. Впервые в жизни он не был в себе уверен; он самому себе казался наивным мальчиком, который лезет под руку важной столице, каким тогда был Петербург. У него не было никакой гарантии, что Александр не отвергнет его, а это стало бы смертельным ударом для гордости. Если так посмотреть, Саша всегда невольно помогал Мише принять свою уязвимость и стать сильнее. — Мы с тобой так много вместе пережили. Разве, — Питер трепетно запнулся. — Разве это не удивительно? Про нас должен быть написан роман-эпопея. Миша приник ближе, прижавшись своим лбом к Сашиному, ловя губами его дыхание. — Или учебник истории. Москва толкнулся пальцами глубже, терпеливо разрабатывая упругие стенки. Саша, жарко ахнув, растянул губы в нежной улыбке. — Про нас, Миша, — повторил он, выделяя слова невероятной интонацией. Про них — это про нечто большее, чем просто Москва и Санкт-Петербург. Скорее про тех, для кого еще утром служили литургию. Как стоически Саша терпит его перепады настроения: от невольной грубости до навязчивой иронии в ответ на самые искренние слова. Будто Мише сказать нечего, кроме неуместной шутки. А ведь Мише есть что сказать. Мише очень нравится, когда Саша, как сейчас, инстинктивно сжимается на его пальцах и подается бедрами навстречу, насаживаясь глубже. Мише очень нравится, что Саша все равно продолжает говорить самые трогательные признания. Мише нравится, как очаровательно Саша хлопает ресничками, когда с него нагло стягивают очки за мостик между линзами. Мише нравится, когда Саша называет его «Дорогой». Он так называет всех, но Мишу — по-особенному. Мише нравится, когда Саша при встрече дарит ему букеты цветов, пусть они так и остаются у него дома. Мише нравится все в Саше: и когда он каким-то образом находит проблемы там, где их нет, и когда он не замечает их там, где они есть. Мише нравится, что Саша, скорее всего, постоянно слышит про Москву только самое плохое, и еще ни разу не поверил в это. Мише нравится, что Саше хватило уверенности и смелости сделать ему неформальное предложение, которое переросло в венчание. Посчитав, что Питер уже достаточно растянут, Москва мягко вынул пальцы. В ответ на это Романов разочарованно вздохнул и в нетерпении заерзал, устраиваясь удобнее. Но Миша не спешил. Он навис над Сашей, разглядывая любимые черты лица. Серые глаза были закрыты — только ресницы дрожали, — и их обладатель не видел, каким взглядом Миша смотрел на него. И это тоже Мише нравилось: Саша верил ему. А Миша верил Саше. Впервые в жизни он точно знал, что ему не нужно переживать, лишний раз контролировать, ожидать подвоха. И впервые в жизни он знает, что не один. Если он сгорит, то его вытащат из огня и вылечат. Если проснется посреди ночи — подогреют молоко с медом. Если ошибется — простят. Если сойдет с ума — приведут в чувство. Миша трогательно потерся носом о Сашину щеку. — Я тоже тебя люблю. Петербург распахнул глаза и увидел, как драгоценными камнями поблескивает влага на Мишиных ресницах. — Миша. — удивленно приподняв тонкие брови, прошептал Романов. — Ты второй раз за день плачешь. — Больше не буду. — шмыгнув покрасневшим носом, заверил Москва, коротко поцеловав между бровей. — У меня есть идея получше. Ни одна слезинка не упала на его щеки. Миша отпрянул. Он спешно раскатал по длине презерватив — что угодно для Сашиного комфорта, — и добавил больше смазки. Романов закинул ноги Мише на талию, скрещивая их у него за спиной. Его грудь тяжело вздымалась при каждом рваном вздохе. Москва обещающе провел членом меж ягодиц, размазывая лубрикант, и, плавно качнув бедрами, проник внутрь, пока только головкой. Сашу выгнуло. Он невольно вцепился в простынь, комкая ее, в поиске опоры и раскрыл рот в немом стоне. Миша бережно придерживал Сашу. Он склонился к нему, невесомо касаясь губами росчерка ключиц и заботливо спросил своим томным, от возбуждения — на тон ниже, — голосом: — Продолжать? Саша мотнул головой, но не отрицательно, а, скорее, судорожно от растекающейся по венам неги. Его губы тронулись в улыбке, он сфокусировал взгляд на Мише и, с придыханием, произнес в ответ: — Пожалуйста, продолжай. Москва, влажно мазнув губами по коже, поднялся вверх и, вовлекая Сашу в новый поцелуй, толкнулся еще раз, входя на всю длину. Трепетный стон был нагло заглушен мягкими губами. Было так хорошо и так правильно. Внутри Саши — жарко и узко, так что теперь Мише требовалось время, чтобы привыкнуть. Когда Питер пару раз сжался, голова пошла кругом. Миша оперся руками по обе стороны от Питера и сделал первый осторожный толчок, сразу безошибочно попадая по простате. Это тоже нравилось, причем обоим в равной степени: необъятные знания друг о друге применять на практике и доводить до исступления за несколько движений. Казалось бы, их эрогенные зоны всегда одинаковые, реакции на касания никак не меняются, а все равно Миша каждый раз с ума сходит, когда Саша от эйфории рыдать начинает. Каждый раз на мгновение замедляется, чтобы убедиться, что не сделал больно, и тянется к горящим щекам — сцеловывать с них дорожки от слез. У него самого опять щиплет глаза, и он довольно жмурится. Саша обнимает за плечи, прижимает к себе настолько крепко, насколько ему позволяет дрожь в руках. При каждой фрикции его член терся о Мишин торс, и от этой сверхстимуляции не было никакого спасения. Он остро ощущал все: Мишу внутри, Мишу снаружи, как соприкасается их кожа, как дыхание щекочет лицо, как на пальце плотно сидит кольцо. Питер вытянул руку и сквозь пелену слез и вожделения посмотрел на него. По металлу прокатился мягкий блик, и на душе стало как-то по-особенному спокойно. Он зарылся пальцами в Мишины волосы и, всхлипнув, прошептал ему одними губами: — Спасибо. Пришла пора Москвы все понимать с полуслова. Он замедлился; его движения стали плавными, вдумчивыми, чтобы каждый миллиметр друг друга прочувствовать. Солнце опустилось за горизонт, улицы заволокло легким туманом. За окном, ударив крыльями по стеклу, в небо взлетела пара голубей. Свою благодарность, искреннюю, чистую, Миша вкладывает в поцелуй. На губах до сих пор ощущаются и слезы, и вино.