Безумие

      За окном капает холодный, свинцовый по ощущениям осенний дождь. Тим лежит, закрыв глаза. Он прислушивается к его падению. Азбукой телеграфов вода выстукивает странное послание. Он не хочет его разбирать. Не знает азбуку Морзе. Тук, тук, тук. Коготь стучит об костяную коробочку. Голова болит. И вставать уже не хочется. Когда ему вообще хотелось вставать? Дни сливаются в неразличимую череду то палящего солнца, то ветра… Теперь идут дожди. От этого тяжёлая голова. Дышать становится трудно.       Горло царапает голос. Он застывает в нём тяжёлыми, острыми камнями. Хочется плакать.       Рот пересыхает. Губы обтрескиваются. Но встать пить нет сил. И нельзя. Холодно будет. Ещё и лишние разговоры. Барон его хочет уложить на ночь. Как маленького, как раньше, когда постель была горячей от его рук. Тогда он укладывал его осторожно и бережно, ложился рядом, обнимал и засыпал. Если Тим плакал во сне, то целовал. Тим стал плакать ночью чаще. Порой вскрикивать. И тогда он отворачивается на другой бок, если вообще остаётся рядом.        Часы где-то далеко-далеко, наверное, ещё в другом номере, бьют одиннадцать. Недетское время. Какая глупость, он может решить сам, когда ему ложиться. Захочет, не будет спать всю ночь, и тогда никто, никто не будет ему указом.       А хочется. Раньше бы он взбунтовался, и бунт оказался бы подавлен поцелуями, мягкими прикосновениями и, наконец, объятиями. Сейчас нет.       Барон не касался его уже с того часа, когда… Тим не может восстановить события. И не хочет вспоминать, когда последний раз его накрывали руки, играя в «угадай, кто стоит за тобой». Тридцатого они были ещё в Месопотамии. Первого октября вылетели в Стамбул. Сегодня шестнадцатое. Тогда ещё вроде было всё хорошо. Хорошо… Никогда ему не было хорошо. С того самого дня, как это случилось. Август. Потом беготня на край света за ним. Потом эта беготня по свету, но вдвоём. А теперь и от него. Есть проблема. Тим стал будто неприкасаемым. Есть корень проблемы. Он отстраняется.       Тим хочет заснуть. Надолго заснуть, зарыться в мягкое, прохладное одеяло, даже не нагретое его собственным телом. Заснуть. И не просыпаться через девять, десять, двенадцать, двадцать часов. Просто спать. И не просыпаться.       Зубы стискиваются от злости и неудобства. Тело выгибается, будто в столбнячной судороге. Из горла вырывается тихое рычание. Но тут же тело слабеет. Слёзные мешки наполняются. Шаги. С ними слёзы растворяются. Гнев скапливается в поте. Это идёт барон. Тим слегка подтаивает обжигающе-холодной влагой. Вот сейчас. Как и вчера, как и позавчера, он притронется к плечу и уйдёт. Лучше бы он не приходил совсем. Поболело бы и всё, а теперь это похоже на ковыряние гноящегося абсцесса. — Ты ещё не спишь?       Лампа горит расплывчатым огоньком, как у постели больного. — Нет, барон, — Тим отвечает слегка хрипловато, чтобы скрыть нечто зреющее внутри, как ячмень на глазу.       Барон подходит ближе к постели. Садится на край. Натягивает одеяло до горла своего мальчика. — Завтра тебе предстоит трудный день, — говорит он уже второй раз за это время. Его слова уже стали раздражать.       Тим заворачивается в одеяло поплотнее. Почти вцепляется в него зубами от стыда. Он думает так о самом близком человеке для себя. Исключая… Нет, нельзя позволять мыслям идти дальше. Сейчас слёзы показывать ему не хочется. Пронзает боль. Уже несколько дней кое-что болит. И Тим знает, чем он болен. Знает. И хочет кричать барону в лицо, что он виноват в его несчастье. От этого ещё хуже. В одеяло скатывается слезинка. Спать. Хочется только спать, засыпать и оставаться совсем неподвижным, как давно умершая куколка бабочки. — Спокойной ночи, Тим.       Сейчас он уйдёт. И где-то будет до утра. Или до середины ночи. Тим проснётся, его не будет рядом, он заплачет, неуслышанный, а утром, когда спросит, получит такой же ответ, что был на банкете. Барон стал мрачнее. А разве сам Тим лучше? Будто что-то стало ломаться, как в бочке, наполненной битым стеклом и камнями, которую спускают с горы. Тим не знает, что происходит с ним. Будто он заболевает, раз даже одежда становится пыткой. Он становился злым. Становился напряжённее. А барон ещё и терпел его, так терпел, что Тим хотел вывести его сильнее. Пока вдруг не понял, что не хочет больше ничего. Куда тащут, туда и пойдёт. И больше ничего. Нет желаний, нет воли, интересов, чего-то важного, он стал как кукла и не более. А барон всё чаще молчит. И не смотрит на него. Отношения стали куда более… Всё стало куда более опротивевшим и тягучим, нудным, как дёготь.       Лампа гаснет. Шаги удаляются. Дверь закрывается за длинной тенью на свету. Тим почти взвывает. Ушёл, снова ушёл, ноги ударяют по мягкому матрасу огромной кровати, их вдвоём, но Тим сейчас один на ней, потому что… Он даже не знает, куда ушёл его убийца. А узнать хочет. Вот хлопнула дверь номера. Вот шаги удалились… Тело напрягается, ещё сильнее напрягается, потому что хочется бежать за ним, хочется остановить, толкнуть в спину, не дать уйти, совсем не дать от себя убежать. И… И он это сделает. Только из одного гнева, плевать на слабость, сейчас он чувствует злость.       Мальчик вскакивает с постели. Сейчас… Сейчас он не сядет, а сделает шаг к окну. Потому что барон, если идёт обычным шагом, сейчас окажется уже возле выхода. Окна на нужную сторону. По ним льют ручьи, похожие на слёзы. Рамп распахивается под слабыми руками. Внизу виден силуэт. Тим не отрывается от него. Внутри всё начинает гулко и нервно стучать, как истеричный попугай в клетку. Уходит. Снова уходит. Улицы темны и пустынны, почти в каждом окне электрический или газовый свет. Окна жёлтые. Окна оранжевые. Окна… Окна красные?       Тим всматривается в улицы. Барон идёт куда-то между фонарей, как чёрный призрак. Идёт, идёт, на миг пропадает в тени, сердце начинает жутко колотиться, Тим закусывает губу… Потом появляется опять. И пропадает. И снова появляется. Идёт будто нарочно. Дальше, дальше, дальше… Дом с красными окнами, довольно роскошный, это было видно днём, в плохом свете от мрачных туч, сейчас можно только знать или догадываться. Красный фонарь, там, вдалеке, слегка качается на ветру.       Рядом с бароном прыгает ещё одна тень, похожая на беса-фамильяра, но Тим видит, что это кот. Огромный, чёрный. Да, тот самый кот, который с ними ездил. Мягкий. Но немного злой. Барон его, кажется, любит намного больше, чем самого Тима. Гладит, нежно почёсывает за ухом, даже когда на самого мальчика может и взглянуть недовольно, и прикрикнуть, и даже шлёпнуть. Но в последнее время забыл даже об этом.       Тим смотрит на тень барона дальше. Вот он идёт к дому с красными огнями. И исчезает в нём. О, что такое красные фонари, Тим знает, конечно же знает. Он же большой мальчик. И барон рассказывал. Просвещал, так сказать. И сделал это слишком хорошо. Внутри у Тима всё начинает переворачиваться и дрожать. Мысли, разум… Все его чувства отключаются в миг, даже страх, даже ощущение боли от угла окна, который стукнулся ровно об его колено. Тим становится на подоконник. Улица пустынна, струи дождя, его холодные плети ударяют по глазам, по лицу… Через дверь в ночной рубашке он не выйдет. Надо успеть. Надо успеть прямо сейчас. Может быть, даже найти его, надо…       Ноги слегка скользят по карнизу, сделанному из довольно грубого камня, слегка стёсывая нежную кожу. Морщится. Держится за трубу. Вдруг, слегка опомнившись, чтобы не совсем уж заливать подоконник, прикрывает ставни. Лестница, здесь рядом пожарная лестница. Один шажок над бездной высотой в три этажа. Раз, два, совсем чуть-чуть… Вот он касается ногой железа. Оно врезается между пальцев, это больно, но стерпеть можно. Держится. Хорошо держится. Вниз, ещё, ещё вниз. И до земли около метра. Земля. Спустился. Теперь только пробежать совсем немного, может быть, метров двести, совсем малость.       Тим бежит, не зная, что и как он хочет найти, зачем ему сейчас бежать, что он увидит там. Хочется преследовать. Хочется найти, обличить, укорить. Но от этого стыдно ему самому, слёзы сливаются с дождём, только пара капелек. Но их достаточно. Один скачок. И он у места. Заведение Элоизы Шнайдер.       Бежал сюда, как маленький, обиженный отцом ребёнок. А он и в самом деле обижен. Нужно искать его. Нужно. Первый этаж. Алые окна фойе. Пусто. Чего же он хочет, чего ожидает от картины, которая его явно поразит? Ведь не просто так барон сюда идёт. Тиму хочется и бежать под проливным дождём, и сесть под его мощными потоками и реветь, выть, как дикий, раненый зверёныш.       Дом не такой большой, только два этажа. Окна открыты, занавески из тонкого розоватого тюля отодвинуты настолько, что комнату, где ярко горит электричество, на стенах висят литографии известных художников, видно очень хорошо. Тим знает, какие это художники, обнажённая женщина на траве, это… Мысли сбиваются. Глаза затравленной бегом собаки ищут одно лицо, даже не лицо, а фигуру.       Женщины. Одетые откровенно женщины. Груди почти на показ, подвязки чулок, даже голые ноги. Кое-где мужская одежда и под ней либо поджарость, либо женская пышнотелость. Перья. Пух. Выдернутых хвосты павлинов. Фраки. Свечи. Курильницы с благовониями. На мужчинах мелкие, жучиные рожи. Зал. Почти весь этаж занимает зал. Дальше окно, задёрнутое грубой тканью, оттуда стук ножей и запах жареного мяса с мукой. Нет, дальше. Дальше окон нет, и снова окна на зал, где звенит чардаш и воет разбитая скрипка характерные мотивы, режущие Тиму слух, и окна фойе… Нет, второй этаж.       Дождевая бочка лежит опрокинутой — у неё нет половины дна. Тим встаёт на неё, тянется к довольно низкому окну 2 этажа. Там… Там никого, тусклый свет лампы, туалетный столик, узкая постель… Не туда. Второе окно — то же самое, если не считать свернувшейся в клубок женщины, грудь которой дёргается от надрывного кашля. Дальше окон нет, наверное, туда идёт лестница. Тим двигает бочку, всаживает занозу в палец. Дальше. Ещё дальше. На стене есть приступок, если сорваться — больно не будет, но это довольно сложно, он шириной в полторы ступни точно. Дальше. Ещё дальше…       Тим застывает. Пальцы готовы тут же разжаться, и тогда он бы упал, в чёрную, мокрую мглу под собой. Какая жалость, что высота всего-то метра два. Лучше, если бы там была пропасть. Тогда бы всё кончилось. Сразу же. Тим жмурится, отказывается видеть то, что сейчас оказывается перед его глазами. В комнате, освещённой довольно ярко, сидит барон. Обнимая одной рукой продажную женщину…       Горло стискивает терновый венец боли, обиды, отвращения и даже гневе. Он, он, сам барон, его старший любовник, почти что отец родной… Сейчас выбирает не его. Не своего «малыша», как он его называл. Раньше. Какие-то несколько недель назад. Окно приоткрыто. Слова слышно прекрасно. И видно тоже отлично. — Ваш котик совсем изголодался, — пальцы этой женщины указывают на кота, того самого, чёрного, который сейчас присосался к её груди, вываленной бурдюком из платья с глубочайшим вырезом, сделанным под неправильную, нагую старину.       Кот мурлычет. Даже изгибается, сосёт, как свою мать. Барон, сидящий так, что его колено оказывается перекинуто через ляжку проститутки, усмехается, накрывает огромной ладонью вторую грудь, отпивает от стакана коньяка глоточка два. Будто стискивает горло Тиму железной рукой. Больно. Страшно больно. — Что поделать, ma chére Marie, — говорит барон с нежной улыбкой, оголяя вторую её грудь, — он ведь в некоторой степени мужчина… А мужчины очень уж любят ту часть, которая их вскормила.       Кот начинает урчать как хищный зверь, сминает лапками грудь, топчется по ней мягкими подушечками, одновременно с этим продолжая посасывать соски. Мари, раскидавшись в жалком подобии «Свободы» Делакруа, дрыгает ногами, заливаясь отчаянным смехом. Тим едва ли не стонет. Стискивает зубы. Готов орать. Цепляться зубами прямо во всё, что угодно, когда видит, что барон повторяет движения кота… — Эй!       Тим вздрагивает и поворачивает голову к звуку. Внизу стоит женщина. Молодая. В неровном свете красных фонарей её лицо кажется грязным, но весёлым. — Ты чего тут стоишь? Слезай живо, тут тебе не аттракцион! — говорит она без злобы. — Я… — Тим не знает, что сказать. Получается нечто совсем уж идиотски-глупое. Он, сейчас, совсем как маленький озабоченный извращенец, подглядывает за тем, что происходит в доме терпимости… — Что, посмотреть решил? Так ты заходи годика через два, как повзрослеешь, — женщина показывает ровные зубы. От неё пахнет. Пахнет жаром и выпечкой. Наверное, это кухарка. — А может, и девочек уговоришь, так пустят. — Нет, я… — А чего ты в ночнушке? За папашей бежал подсмотреть? — глаза удивлённо округляются. — Нет… — Мокрый! Давай, я тебя заведу, отогреешься хоть, а то так воспаление лёгких знаешь, как легко схватить?       Тим стаскивает зубы. — Нет… Не надо, — нужно схитрить, чтобы эта женщина отстала, — хотя… Я зайду. Пять минут. Пожалуйста.       Внизу слышится смех. — Ну ладно, ладно. Буду ждать тебя.       Наверху видно то, от чего Тим хочет, чтобы он оказался подстреленным шальной пулей неудачливого охотника за кошками. Они… То, что делают они, выше его сил. Хватает только пары минут оцепенения, чтобы понять — это его личный ад.       Их близость кажется отвратительной и жгучей, как горький сок ядовитейшего растения, чьи цветы похожи на огромные зонты. Барон, о, лучше бы он целовал её. Его глаза устремлены в одну точку. Не на Тима. За окно. Выглядит это очень даже жутко. Движения в теле размеренные. Каждое — нож. Каждое — боль. Каждое — гибель. Рядом, как ни в чём не бывало, вылизывается кот, пытаясь дотянуться до округлостей под хвостом, только для этого слишком жирный. И всё мило. И всё понятно и ясно.       Тим почти что падает с приступа, обдирая руку об грубые камни, нада встаёт, бежит под дождём, шатается от боли, плачет, почти что кричит, дождь и грязь, грязь и дождь, рука ушиблена слишком сильно, да и нога тоже, стёсана кожа, а внутри всё болит, набухает одними словами — измена, измена… Измена. Самое мерзкое. Его гибель. И настоящий ад…       На бегу он задевает ногой об выпирающий из ровного ряда мостовой булыжник, спотыкается, шлёпается коленом и животом об камни, попадая руками в какую-то грязь из сухих листьев и веток деревьев. Шипит, слегка всхлипывает, боль даже не отрезвляет. Она делает только хуже. Становится совсем уж противно, так противно, что если бы сейчас рядом оказался револьвер, который выстрелит с крайне маленьким шансом — Тим бы ухватил его и пытался застрелиться до тех пор, пока бы не удалось.       Теперь тот же путь, только назад. Лестница. Карниз. Окно. Тим толкает его. В комнате, в огромной спальне пустота. Постель открыта. На подоконнике мокро. С него он стекает, как слеза, упавшая с неба. Ползёт к постели. Падает. Рыдает уже не облако, а он. Невыносимо, невыносимо, как же так? Как могло случиться, чтобы его барон мог сейчас уходить от него так просто и легко? Для Тима это финальная точка. Дальше нет и не будет ничего.       А ведь он ждал. Бежал за ним, надеялся, чтобы его не оставили, одного, тоскующего настолько сильно, что вода в реке, текущей через его город, показалась бы райской высотой, в которую бы он падал. Только знает, что всплывёт. Не утопится, хоть и хочется. Мысль о самоубийстве стоит перед ним уже давно, даже слишком давно. После того, как он отдал половину себя барону прошло около двух недель, когда впервые это пришло на ум. Дальше… Дальше возникало реже. Сейчас стало хуже. С того дня прошло уже около двух месяцев. Ни недели без этой мысли. А за этот месяц — ни дня. Только тело и дух совсем уж слабые. Как же умирать? Как быть?       А больше ничего не хочется. Только быть капризным, грубым, тоскующим, печальным. Да и это. Замаскировано всё в радужно-бензиновую плёнку богатого наследника, пресыщенного жизнью и прочим, а остальное чепуха. Может, даже и для барона всё кажется именно таким. Так было бы легче, намного, в сотни раз.       Душу начинает рвать изнутри. Тим почти что кричит, готовый впиваться в свои же собственные руки. Да. Себя он убьёт, как только будет возможность, как только появится нужная вещь в руках. Но перед этим он убьёт Мари. Делать нечего. После этого всё равно один выход. И делать нечего. Боль. Накатывает с новой силой. Глушит. И Тим не слышит, как в спальню открывается тёмная, тяжёлая дверь…