Безумие

      Шаги кажутся мягкими и почти неслышными. Осторожные ноги слегка переступают по полу, так шагает человек, который не желает разбудить спящего. Но Тим не спит. Лежит, сжавшись в сухой, холодный комок, вымоченный ногами в грязи и пыли. Рука начинает пульсировать болью. Довольно сильная боль. Но терпит. Потому что сейчас её показать нельзя, идёт барон, которого Тим сейчас готов просто обругать от того, как ему больно. С одной стороны это любование собой. С другой — неподдельность. И от противоречия хочется только плакать. Сейчас он снова не станет его обнимать. Что-то шуршит. Под одеялом становится мокро и холодно. Ноги не согревают намоченные простыни. Раздевается. Сейчас он ляжет рядом. Шаги. Снова шаги. Тим лежит на самом краю, демонстративно оставляя барону лучшую половину. Сейчас с ним надо заговорить. Лежит рядом слишком спокойно. А внутри у Тима всё болит и набухает гнойными нарывами. — Где ты был?       Голос глух. Тим говорит, уткнувшись в одеяло, так слёзы в голосе не выдаются. — Ты ещё не спишь? — барон говорит мягко, связки будто ослабели и иссохли от спирта, и Тим знает, почему, как и где он почти что лишился голоса. — Ты ждал меня почти всю ночь? — Где ты был? — роняет раздельно Тим и напрягается, зная, что сейчас услышит чудовищнейшую ложь.       Барон слегка напрягается. Слышать… Слышать некоторые нападки от прежде спокойного Тима слишком странно. С ним что-то не так. Одеяло над его ногами почему-то тёмное. Правду сказать не поворачивается язык, потому что это невыносимый, невозможный мрак и стыд. Кто знает, как отреагирует Тим. Ведь он последние дни, что называется, сам не свой. Трогать его — всё равно, что касаться бомбы с горящим фитилём. Даже заговорить — и то страшно. Страшно. Ему страшно — барону. Как же это всё… Как это жутко. И даже противно. Будто рядом лежит прокажённый. Стыд тут же гаснет. В конце концов, разве он не волен ходить куда хочет и делать что хочет? Не опекаемый мальчишка. — Я ходил на встречу с партнёром. Скоро, наверное, тебя тоже придётся взять с собой…       Взять с собой. Как же это отталкивающе. Чтобы… Чтобы получить ещё одну болезнь. Пах стаскивает жуткой болью. Тим почти что стонет и сжимает ноги. Конечно. Барон заразил его. Нарочно или по незнанию. Если бы не выделения… Липкие. Тягучие. Это след явной болезни, да ещё, наверное, такой, которая будет разъедать изнутри страшными язвами. Потом провалится нос. И исчезнет рассудок. — Как партнёра зовут? — цедит Тим сквозь зубы и сжимает кулак. — Мари? По делам любовным?       Барон расслабляется. Сказал сам, всё случилось, разбивать лицом об правду не пришлось, потому как уже всё знает. Спокойно. Очень спокойно. — Да. Я был в публичном доме.       В голове Тима гремит гром, взрываются струи лавы, полыхает огонь и гремят адские тамтамы. Тело сжимается в выжатый, истекающий чистыми остатками боли комок из плоти. Сверху наползает нечто тяжёлое, удушливое, пахнущее смертельно-сладким и острым одновременно, как пряность, кислый фрукт и цветок одновременно. Что-то терпкое примешивается тоже. Тим знает этот запах. Потому что он всегда возникал, если барон был в определённой мере «готов». Сейчас перед глазами встаёт только картина его и женщины. Желудок выкручивает, как перчатку. — Ты за мной следил, шпион? Скажи мне, — шепчет барон ему ласково на ухо, слегка сжимает руки на его груди. — Ну что же ты. В конце концов, разве можно так убегать из дома, а не ждать, как хороший мальчик?       Пальцы дотрагиваются до мокрого одеяла, пролезают под него, скользят по холодным, мокрым ногам. — У тебя такие грязные ножки, мальчик мой.       Тим чуть ли не плачет. Дотрагивается. Только теперь дотрагивается, перед этим захватав своими пальцами продажную женщину. — А рука… Какой кошмар.       Становится больно. Пальцы поддевают застрявший в коже обломок дерева. Тим скулит уже в голос и, как только последний его миллиметр оказывается извлечён, почти что выпадает из постели.       Барон вылезает из-под одеяла следом. — Да что с тобой такое? — спрашивает он с недоумением, хоть и прекрасно знает, что творится с Тимом. Не успокаивает, не даёт облегчения. Это просто нужно ему пережить сейчас. Так надо. Что барон только не делал, повинуясь этому «надо». Чуть ли не жилы мотал на крюки. Однако всегда было мало. — Не трогайте меня, — почти плачет Тим и отодвигается дальше. Глаза мутнеют от слёз. — Тим, — барон старается быть ласковым, начиная укладывать мальчика в постель, где на него тут же запрыгивает огромный чёрный котище, — послушай меня, пожалуйста. То, что ты видел, никак не отменяет…       Мальчик резко дёргает плечом, и кот тут же летит на пол, сердито зашипев, но перевернувшись на лапы. Барон следит за пушистым, ощетинившимся шаром отвердевшим взглядом. — Не говорите мне ничего! — голос переходит на визг, — Не говорите! Как… Как вы могли, барон, — голос дрожит и срывается, — как вы могли меня оставить и уйти к… К ним? — Тим.       Руки бегут по плечам, осторожно, долго, ласково, пытаются развернуть спиной к себе. Губы отказываются почти что у шейки — так барон поднимает и зажимает у стены своего мальчика. Он знает. Одно прикосновение к нужному месту — он растает, успокоится, будет нежный и шёлковый… Но не в этот раз. — Отпустите, вы! — Тим визжит и вырывается, начиная выкручивать барону суставы.       Взгляд мрачнеет моментально. — Как ты себя ведёшь? Я хочу тебе отмыть руку — ты вырываешься. — Не смейте, не смейте меня трогать, — Тим отбегает в противоположный угол и рыдает уже там, истерично кусая воздух, как бешеная собака, — вы, вы самый распоследний кобель, уходите немедленно отсюда, я… Пока я вас не вытолкнул. Уходите! Как вы, как вы могли измениться мне, как?..       Внутри у Тима всё заходится от безумной боли и надрыва, который слезами вытекает из каждого нерва. Барон тут же чувствует, как кровь его превращается в кипящую магму. Ег назвали кобелём. Его отталкивают. Его не принимает даже тот, кто клялся в верности, ещё давно, но сейчас всё вероломно расторгает. — Что? — слова барона звучат грозно, на Тима он напирает всем своим телом. — Ты соображаешь, что ты говоришь, идиот? С кем ты вообще говоришь? Между прочим, это только твоя вина, что я пошёл туда, только твоя, — палец тыкается в кости грудины, — запомни, маленький, неблагодарный… — Моя?! Моя вина в том, что вы ведёте себя, как полная скотина, ещё и обвиняете меня? — Тим икает и дрожит. — Знали бы вы, как мне сейчас… Как мне плохо, но я молчу, потому что вам невозможно сказать ни слова.       Кот мечется перепуганной молнией у ног обоих, испуганно мяукая и толкаясь лапами в лодыжки. — Так сказал бы об этом сразу, чего ломать комедию, — барон злобно шипит, тиская пальцами горло плачущего мальчишки, — успокаивался сейчас же. — Не успокоюсь! — кричит Тим ему в лицо, старается оттолкнуть от себя, задолго и его кота. — Вы… Вы говорили мне о верности, а что теперь?       Кот толкается слегка окогтившимися лапами в ногу Тима. Тот превращается в маленького, затравленного зверька, который нападает на всех и каждого, один пинок, только один пинок ногой, даже неуправляемый — кот отпрыгивает в сторону и громко, жалобно вопит. На его тёмном носу выступает капелька крови. Барон готов задушить Тима тут же. Морально уже душит. Особенно, когда шепчутся последние слова: — Ненавижу вас. Сука.       Зубы тотчас же оказываются сомкнуты сульдожьей хваткой на его плече. Тим орёт, отчаянно, громко, невозможно орёт, когда зубы терзают его плоть до раны с вырванным мясом, до огромной, страшной, болезненной раны. Он готов вопить ещё громче. Боль. Слишком страшная боль. А когда зубы разжимаются — там нет куска плоти. Его просто нет. Вкус крови остаётся во рту барона. Мясо. Выбрал кусок в наказание.       Хватает кота, который отчаянно трёт лапкой мордашку, уносит из комнаты, выходит за дверь, хлопает… И едва слышит за собой слово, только одно. Ёмкое и болезненное. Страшное. — Не-на-ви-жу.       Воя дальше не слышно. Барон и не хочет слышать его, спускаясь ниже и ниже по лестнице, к отдельному ресторану. В конце концов, за делом он проголодался. И сейчас может поесть вполне.       Там свет. Чистота, порядок, спокойствие. Не выглядит так, будто только что участвовал в уличной драке. Людей немного. Сойдёт.       Удалённый столик на одного. Кот оказывается на его коленях. Плачет. Совсем, как человек. Глаза мокреют, капельки крови оказываются стёртыми носовым платком хозяина. — Тише, малыш, — мягко шепчет ему барон и целует в шерсть на лбу. — Папа здесь. Никто не обидит больше, обещаю… Лазанью, мартини, печёночный паштет без специй и блюдечко молочка, — отрывисто и негромко говорит он официанту, слегка удивлённому таким заказом. — И ещё — немного льда.       Теперь надо ждать. Тёплый, мягкий лоб упирается барону в руки. Какой же это кошмар. Мальчик, его мальчик ещё недавно такой спокойный, добрый, ласковый и тихий вдруг будто стал одержим демонами. Это кошмарно. А его голос его крики. В глазах барона застывает картинка. Он — и этот забившийся в угол Тим. Он — и вырванный кусок плеча, как у Пелопса. Неужели, неужели ему на самом деле так плохо, а он не может даже уследить за тем, как себя чувствует его мальчик?       Еда появляется незамедлительно. Незаметно начинает падать в желудки. Барон ест без аппетита. Так ел и Тим. Да. Его болезнь серьёзна. И нужен врач на любой недуг. Сердце вдруг пронзает острая, болезненная жалость, такая, что хочется вцепится в кота и возвращаться назад. Тим. Его Тим теперь несчастен. И чья вина? Нет, туда идти барон мог, это ничего, но… Но так жестоко с ним.       Кот ест осторожно. Барон глядит на него, глотая мартини. Да. Его мальчику нужен врач. И как можно быстрее. Пока ещё можно успеть его спасти…       Крупинка фарша выпадает в вилки. Здесь недалеко, вроде как, есть частная клиника. Платить, конечно, придётся немного. Для барона. Дешёвая клиника, не самая лучшая в мире, но всё-таки. Хоть что-то. Барон, несмотря на приличные знания, помочь мало чем сумеет. Значит, нужно обращаться к специалисту. И к такому, которого он знает. Прямо сейчас. Пока Тим, наверное, спит, или, хотя бы, успокоился, маленькая, неблагодарная дрянь, любимая, нежная сволочь. Пусть там и остаётся. А ехать надо. И договариваться обо всём. Конечно, может быть, ребёнка и не возьмут сразу, но внушить сумеет. Сейчас главное — не перегнуть палку с болью.       Барон кажется самому себе не более, чем кукловодом вселенского масштаба. И в его пальцах тонкие нитки куколки, неровной, нескладной, слегка полноватой, слегка тощей, с волосами, которые сейчас стали каракулем. Потянет за одну — его игрушка будет плакать. За другую — будет смеяться. За третью — и вовсе, упадёт, как дрессированная собачка при выстреле из пистолета на арене цирка. И порой самому страшно от того, какая эта игрушка хрупкая.       Новые, хрустящие купюры оказываются на столе. Кот спрыгивает с колен, слегка подтолкнутый ладонью под мохнатый, мягкий хвост. — Беги к нему, — шепчет барон, — успокой его. И всё будет хорошо, он больше не обидит.       Кот оборачивается и мяукает, устремляясь вперёд тяжёлыми, мягкими прыжками. Барон идёт в обратную сторону. Часы пробили полночь, уже первый час, но вся ночь ещё впереди. Значит, он успеет ещё и побывать у врача. У психиатра.       Может сесть в любую машину, которая только окажется рядом, такого богатого постояльца отвезти — настоящая честь, в любое время суток, в какое он пожелает. Первое чёрное авто. — Постарайтесь объехать центр города.       Ему нужно на другой его конец, туда, где берег озера скрыт за редеющим к берегам лесом. Утром вода начинает парить, там туман и дождь, ни черта, наверное, не видно из окон его приёмного кабинета. Но там горит свет, сейчас довольно мрачно, стены, тяжёлые стены угнетают врача, который утратил сон в бумагах особенно тяжёлых пациентов. В числе которых, как он думает, может оказаться снова.       Барон отворачивается к окну. Мелькают дома, кое-где со светом. С одной стороны, жизнь только начинается, но… Но для кого-то она застыла. В летнем дне, в осеннем дне. Кулак сжимается сам собой. Что придётся делать сейчас, он не знает сам. Если доктор откажется, действовать придётся силой. Вдруг эта мысль заставляет содрогнуться. Что он хочет сделать?! Не обещал ли сам беречь его, а сейчас просто отсылает. Без возможности исцелить самостоятельно. Если даже притронуться к себе не позволяет…       Каменные ворота остаются в стороне. Деньги звенят в руке водителя. Можно ехать. Дальше барон пойдёт пешком. Дверь не эта решётка, нет, дальше, этот ход, скорее, чёрный, отдельный, маленький домишко врача. Там светится тусклая лампа лилового цвета. Угнетающе. Страшно.       Бронзовая табличка на двери, совсем новая, даже не успела стать иссиня-зелёной, как озёрная вода на рассвете после бури. Г. Вангер. И больше ничего. Нужно только постучать. Костяшки прикасаются к дереву двери, барон видит даже через неё, как человек за стеной вздрагивает. Страшно. Тем более, почти половина первого ночи. — Кто там? — угасший голос из-за двери застывает перед железной ручкой. — Господин Вангер, — барон слегка откашливается и нажимает на дверную ручку, — это очень важное дело. Откройте, прошу вас.       И он знает, что дверь раскроется, а на пороге окажется совсем ошеломлённый человек средних лет, с бровями, как усы у Ницше, слегка встрёпанный и немного отёкший. Всматривается в лицо барона прищуренными глазами, которые потом распахиваются до невозможности. — Вы… Вы барон Трёч? — выдыхает Вангер хрипловато. — Не здесь, Густав, — барон неслышно и быстро заходит в дом, захлопывая за собой дверь. Порыв ветра качает лампу на потолке. По стенам пляшут рваные тени.       Виснет тишина. Глаза, прикрытые очками, останавливаются на лице. Густав пытается овладеть собой. Вдох-выдох. Сейчас он, наверное, не более чем… — Вы ко мне… — врач, лечивший уже больше тридцати лет, начинает вдруг мяться, несмотря на смелые мысли о том, что сможет хорошенько заработать. — Вы, как пациент?       Барон слегка качает головой. — Нет. Но дело тоже касается лечения другого человека.       В небольшой гостиной, переоборудованной под кабинет-приёмную, полутемно. Густав поднимает бровь. — Кого?       Барон слегка выдыхает, готовясь это сказать. Как можно осторожнее. — Это касается моего подопечного.       У ног Вангера будто разрывается снаряд. Он так и садится в кресло, будто повторяя движения барона, который усаживается уже на диван. — Тима Талера?!       Барон кивает головой и медленно стягивает с себя очки. — Да. Самого Тима Талера.