Безумие

      По вечерам доктору становится не по себе. Особенно в то тревожное время, когда сумерки становятся ночью. Сразу хочется спать, наступает сонливость. Сказал, чтобы его не беспокоили до утра. И можно с чистой совестью лечь спать, чтобы проснуться через часов двенадцать, хоть и только начало восьмого.       Лампа горит тускло, освещая комнату, скудно обставленную. Полутораспальная кровать на пружинах, обои в имперских ирисах цвета бледного неба, тумбочка, книжный шкаф, платяной шкаф, стол, стул и кресло. Больше ничего. Ещё есть кухня. И прихожая с ванной. Больше не нужно ничего.       На стенах несколько картин — репродукция Босха, Ван Эйка, Моро, Бёрдслея и вид Тадж-Махала. И на тумбочке фотография Шалани. Одежда падает на стул. Ночную рубашку надо бы уже постирать, или вообще купить новую. Деньги есть, даже достаточно. Но зачем-то откладывает.       Дверь вдруг распахивается за секунду, не смотря на то, что она была заперта на засов. Густава кидает в смертельную дрожь ужаса, потому что и входная дверь была заперта. Обе двери не сумели задержать ночных гостей.       Они стоят на пороге. Глядят на доктора, держащего в руках ночную рубашку. Это барон. И Макс, которого Вангер видел раза два-три. Только… Только что-то не так. Только нет человеческого в их чертах. Молчат, сжигают глазами в прах. Тело цепенеет, хочется исчезнуть, прыгнуть в окно и сбежать. И ни слова. Приближаются. Медленно, медленно. Зажимают в угол возле постели. Густав оседает, вдруг понимая, почему они в такой ярости. — Я ничего не сделал лишнего, — шепчет он слабо, оказавшись тут же отброшенным к стене. Боль обжигает затылок. — Когда я, — рычит барон, схватив доктора когтистой рукой за горло, — говорил тебе, что лечить надо депрессию — значит, надо было лечить именно депрессию. Ты понимаешь, что ты сделал с моим ребёнком? — Барон, — сдавленно хрипит Густав, — это была его просьба, его желание, я никогда и никого не лечу насильно… Вы же знаете. — А насильно ты заниматься сексом с пациентами можешь? — Макс тянет его за волосы, ударяя об стену снова. — Можешь, да?       В глазах темнеет и плывут кровавые круги. — Я не причинил ему вреда… Я не тронул его, у меня проблема со здоровьем, я не изменил моему… — Кому? — барон оскаливает чудовищно острые зубы. — Твоему индусу?       Густав молчит. — Ну что же. Я тебе верю. Пусть ты и наошибался. А если бы он попросил дать ему цианид?       В глазах мелькает надежда. Доктор сжимается в комок. — Ты просто устал от этого всего. Слишком много проблем. Мы тебе поможем расслабиться.       Когти царапают по спине. Расслабиться в таком становится не очень-то просто. И шерсть на теле слегка пугает. Но глаза барона горят ярко, дают понять, что сейчас доктор уже ничего не может решить. И волосатые руки Макса слегка поглаживают грудь. — Наверное, трудно быть врачом. Скоро сможешь об этом не думать.       На кровати с трудом есть место для двоих, а троим и вовсе не уместиться. Но барона и Макса это не волнует. Доктор лежит под ними, тяжело дыша. Понимает, что сейчас произойдёт с ним. Руки барона дурманят. Поцелуи Макса тащат в бездну. — Я… Я был так только один раз, — шепчет Густав сбивчиво. — По молодости. Я… Я, наверное, не готов… — Не беспокойся, всё будет в порядке.       Доктор кричит от боли, которая пронзает его зад раз за разом. Это пальцы движутся неправильно, резко, сменяясь огромным членом. Но кричать в следующий миг становится невозможно — в рот проникает ещё один мужской орган, затыкая и заставляя принимать его в себя.       Обещали, что всё будет нормально…       Густав всхлипывает и бьётся в когтистых руках, пытаясь отстраниться и не чувствовать боль, которая становится меньше и меньше вместе с толчками по простате. Уже не так больно, но вокруг входа сочатся бисеринки крови. Смазки недостаточно. В углах глаз собираются слёзы. И это становится облегчением, искуплением, наказанием за нарушение не только медицинской этики, но и желания барона. За такое он должен быть вымучан. Но отпущен с миром. Барон никогда не трахает, причиняя излишние страдания. Оргазм обязателен. Он подкатывает, подкатывает к судорожно бьющемуся сердцу и разливается приятной дрожью и натяжением, удивительно, даже без боли. Доктор всхлипывает ещё раз, чувствуя остаточные толчки и липкое семя на своём теле. Разорван, выжат, опустошён. — О да… — стонет он, прогибаясь в когти и разрешая им впиться в свою мягкую плоть.       Барон даже не раздевался. Смотрит на Густава, слегка поглаживая его по груди. — Тебе же понравилось? Представь себе жизнь, в которой больше не будет ни больницы, ни этих дождей, ни тревог. Согласился бы? Где не пришлось бы следить за фигурой и за количеством калорий. Где было бы только спокойствие и счастливая жизнь. — Да, — отвечает Густав, закрывая глаза и прикрываясь ночнушкой. Сорок лет. А терпит этот позор, как в двадцать три. — А если я скажу, что я тебе её обеспечу?       Доктор молчит. Это соблазн, на который нельзя поддаваться. Соблазн от дьявола. Но слишком привлекателен. — Согласен, — говорит он не своим ртом. — Прекрасно. Твою больницу мы отдадим, чуть позже… На моего человека. Он примет твоё лицо, имя. А ты будет моим.       Мозг пробивает током. — Шалани, — вдруг перебивает барона Густав и садится на постели. -? — Я без него никуда не пойду. — Мы пошлём ему телеграмму, — Макс улыбается и потягивается на постели, заправляя в брюки опавший орган, — прибежит, как миленький, из Индии. Подождать неделю ты сумеешь. — Хорошо…       Барон глядит на доктора с зачатками нежности, вдруг чувствуя, что его мозг пробивает раз за разом раскалённым штырём. Становится холодно, будто тело уносит в ледяном потоке. Совсем забыл. Тим. Его маленький Тим!       Чёрт, что же натворил…       Оставить одного больного подростка, без слуг, без Макса, без поддержки.       А Тиму плохо совсем. Это комната. Полутёмная, без дверей, только с одним окном из-за которого видно красный свет. И стены, будто гниющие изнутри. Странная одежда на теле — короткая пышная юбка, тесная кофта, лицо тянет, как от грима. И по неподвижным рукам текут алые капли.       Это всё? Это конец?       Тим помнит только ощущение, как перед долгим дневным сном. А потом…       Посреди комнаты стоит несколько жутких тварей. Высокие скелеты обтянутые разложенной кожей, с белыми, слепыми глазами и длинными языками, которые выпадают из пустой челюсти. — И что же теперь, а?       При малейших звуках этих голосов хочется закрыть уши руками, пробить себе барабанные перепонки, но только не слышать этого. — Ты мёртв. Больше барон тебя не защитит. Забудь о том, что когда-то был его ребёнком. Ты один. Он оставил тебя. — Теперь ты наш. Мы хотим развлечься.       Тиму страшно. По лицу его бегут слёзы. Слёзы ужаса и горечи. — Он никогда не был рядом со мной, — отвечает он, через силу слушая эти голоса. Голоса, которые он иногда слышит. Во сне, в тишине или в шуме. Они его преследуют. И сейчас он слышит их наяву. — Эгоист. Он любил тебя. Всё бы сделал. — Он отказался от меня, раз я здесь. Отдал меня в психушку. Ему было всё равно, как я, что со мной. Лучше мне исчезнуть.       Бесы молчат. — Что-то не то получается.       Тим отворачивается к стене. Плачет. И не смеет открыть глаз, потому что знает — увидит чудовищ и истлевшую, будто плоть, стену. — Повернись.       И Тим оборачивается. В глазах всё рябит и плывёт, как во сне. И в кресле, обтянутом фиолетовой материей с королевскими лилиями, сидит барон. Только он ли это? Демоническая форма. И огромный рост. И когти. — Мне жаль, что так получилось, — говорит барон, привставая с кресла.       Мальчик молчит. — Зачем ты это сделал? — Я защищал свою честь, барон. — Похвально. Прости меня, Тим. — За что? — Я не услышал тебя, когда ты во мне нуждался. Я больше так не поступлю. — И не поступите. Больше ничего не будет.       По сравнению с бароном Тим совсем крошка. Где-то на уровне живота. Не смеет посмотреть на верх. — Вы не любите меня. Больше у меня не осталось никого. Жизнь невыносима. Мне лучше умереть. Даже если здесь меня ждёт боль.       Слёзы капают на пол. — Тебе ещё слишком рано. Ты должен жить. — Нет… — Хочешь остаться неупокоенной душой? — Лучше, чем с вами.       Тим вдруг чувствует, что ласковые, сильные и добрые руки притягивают его к себе. Барон берёт его на руки, прижимает, как игрушку. Гладит по спине, мягко и мерно дышит в ухо. Тело сжимает страшным спазмом. — Нет! Отпустите меня, нет, нет! — кричит Тим и пытается отбиться, но руки его не слушаются, а мягкие поцелуи в лоб жгут раскалённым клеймом.       Барон не хочет слышать его вопли. Он только его. Любой ценой. Через боль, муки — только его выстраданное дитя. Его часть. — Нет, я не хочу, — слабо стонет Тим и, всхлипывая, пытается вырваться. — Нет…       Слабость. Какая же это мучительная и жестокая слабость. Слёзы льются барону под одежду, а сам Тим утыкается ему в шею. Прижимаясь, так по детски… Так нежно и любовно, что самому барону хочется кричать. А вокруг всё меняет очертания, превращаясь в бесконечную чёрную мглу…       Она вдруг становится совсем осязаемой, будто он долго спал, а теперь проснулся. Лежит на мягком — значит, это кровать. Щёлки век. Лёгкие покалывания в руке. И лицо Макса. Глаза Тим открывает почти сразу. И смотрит перед собой настолько опустошённо, что Макс закусывает губу, чтобы не начать тянуть иголку сильнее. На одной руке готовы аккуратные швы, а на второй почти закончены.       Тим вздыхает и поворачивает голову набок. Барон сидит в кресле с сигаретой. Пепел падает на ковёр. Под глазами застыли красные дуги, как и у Макса. Руки болят. — Я жив? — спрашивает он машинально, отпуская руку с законченным швом. — Как видишь, — барон подходит ближе, садится на постель.       Глаза встречаются. Тим отводит взгляд, чтобы не разрыдаться тут же. Виноват. Виноват везде. — Прости меня, папочка, — шепчет он слабо. — И ты Макс… Прости меня. — Это я виноват. Теперь всё будет хорошо, слышишь? — Доктор тоже допустил ошибку, — Макс складывает иглы в металлический поддон и достаёт оттуда бинт, который окрашивается в розовый на ранах. — Он выполнял желания, за которые ты не мог отвечать. — Теперь всё будет в порядке. Я займусь твоим лечением. — Не надо. — Почему? — Я здоров.       В комнате темно. Наверное, сейчас часов десять. Или уже полночь. Сколько он пробыл мёртвым? — Бедный, бедный мальчик, — шёпот барона звучит над головой. — Я излечу тебя. И всё будет хорошо.       Тим отворачивает голову. Внутри нет уже ничего. Теперь он ясно видит, что страшнее всего. Не сама попытка умереть, не то, что после, а пробуждение после неудачи. Как сейчас — его живой ночной кошмар. — Не думаю.       Слышно, как на пол падает ткань и стучат каблуки. Рядом продавливается матрас. Тело барона тёплое, как горячая вода. Рядом с ним тяжело дышать. — Не говори ничего. Папочка здесь. Ты навсегда мой ребёнок, Тим, не верь им, я ни за что не откажусь от тебя. — Мы любим тебя, Тим, любим до безумия. Ты нужен мне тоже. Ты не причинил мне вреда, когда ударил. Я понимаю.       Тим тяжело вздыхает. Говорить нет сил. — Я хочу спать. — Хорошо. Сейчас я достану хорошее одеяло.       На барона и Тима падает тяжёлое, но нежаркое одеяло. Никогда в груди не было такого опустошения. Слёзы капают на простыни. Одна за одной, но глаза будто остаются сухими. Тим знает, что сейчас ему полагается радоваться.       Смерть даёт ему шанс. Отчего же не хочется петь, а плакать получается только от горечи, а не от счастья?       Знает, что в груди навсегда останется пустым небольшой участок. — Который час? — Пятнадцать минут десятого.       Руками можно шевелить. От барона пахнет кровью и гвоздикой с розмарином. И сигаретами. — Макс… — Что? — Ложись ко мне со спины.       Макс идёт к двери, закрывает наглухо. Идёт от окна к окну, задёргивая шторы и попутно раздеваясь. Тим разрешает рукам, которые причинили ему столько боли, гладить себя. И язык скользит по ране. На плече остаётся мягкая розовая кожа, как на свежей ране. Барон знает, что она скоро исчезнет тоже. Знает, что будет как раньше. Но в их отношениях что-то необратимо прекратило своё существование. И из глаз текут алые струйки. — Спокойной ночи, — шепчет Тим, замирая в руках.       Для барона ночи перестанут быть спокойными. Теперь он будет ловить каждый вздох своего мальчика и слушать стук его сердца. С замиранием сердца смотреть на его лицо, искажённое от кошмарных снов. И ждать нового кризиса Снова и снова, снова и снова. Это же и есть ад — повторение муки без конца…       А пока не осталось никаких тревог.       Молчание…