Безумие

      По лобовому стеклу стекают крупные капли. В машине тепло и нечем дышать. Тим уже не в больничной, а в своей одежде, в рубашке и брюках. Смотрит в окно. Почему в Швейцарии осенью так часты дожди? Напряжение неприятно толкается в груди. Будто что-то отрезали, а сердце старается это вернуть. Немного подмораживает кожу.       Доктор был вежлив. Отдавал барону. Тиму трудно вспомнить, ждал ли он этого. Или не ждал? Непонятно. Но дали переодеться. Густав смеялся, тряс барону руку, похлопывал по спине Тима, а тот держался ровно, не испытывая ничего. Смотрел на барона и… И не мог понять, как он мог отдать свои первые слова любви, первую ласку, первые стоны ему? Мужчине.       Будто сразу стал ненавистен. После того удара током.       Барон сидит рядом, сжимая пальцы и разжимая, это немного успокаивает. Сейчас с Тимом, наверное, надо будет поговорить. О лечении, о том, что он плохо поступил с папочкой. Хотя, не стоит этим нервировать Макса за рулём. Едет небыстро. Полчаса, и они будут в гостинице. Там их будет ждать разговор. Тим будет каяться, рыдать, барон будет миловать, Макс будет приводить в исполнение приговор. И всё привычно, и всё правильно. И закончится полюбовно для всех троих. В прямом смысле слова.       Рука скользит жирным питоном по плечам и шее Тима, пытается притянуть к себе. Он такой маленький, такой зажатый, хочется его приласкать, залюбить, занежить. Скучал по нему за эти дни. Теперь уж не отвертится.       Внутри сразу всё оказывается заковано в лёд. Тим маленький, способен легко вырваться из рук барона. Отползает в самый угол, к окну, за которым проносятся голые деревья и мрачные дома пригорода. — Не трогайте, — говорит он твёрдо, отворачиваясь к окну. Рана на плече саднит ещё больше. Будто никто её не замечал. Неужели и правда сошёл с ума, раз только он видит её?       До чего же это отвратительно. Терпеть человека, который стал мерзок за какое-то мгновение. Можно только благодарить доктора. Он смог открыть глаза на него, обычного мерзкого любителя молодой плоти.       Внутри барона шевелится огромный паук, склизко царапая коготками внутренности. Перебирает, наматывает нервы на лапы в слизи. Тошнотворно. — Что? Почему? — Трёч отстраняется. Неприятное удивление вызывает множество вопросом. — Мне это неприятно.       Замешательство смешивается с тревогой, как вода и масло. — Как ты себя чувствуешь? Ты случайно там не заболел? У тебя так, когда температура, — ладонь тянется ко лбу, но Тим тут же её отталкивает. — Я, напротив, вылечился.       Нервы барона натянуты до предела. — Лечение депрессии не может быть успешным за пять дней. — У меня её и не было. Я вылечился от первопричины всех моих проблем. — В плане? — барон хмурится и отодвигается в другой угол, чтобы ему было видно всего Тима. — Я вышел из-под вашего влияния, и теперь это навсегда. Я теперь здоровый человек, можете не рассчитывать на мои к вам чувства. Я вылечил гомосексуализм, вот и всё. Жалею, что не догадался об этом раньше.       Тим говорит это почти с насмешкой, если бы был на неё способен. Выливает на барона всё новые и новые порции яда. У того лопаются перетянутые нервы. И дребезжит по швам вся планета. — И что же теперь ты предлагает делать? — барон мрачнеет с каждым мгновением, скрещивая на груди руки и проникая взглядом в самое сердце Тима. — Я бы уехал от вас, если бы мог, а потом никогда не видел. Мне это всё противно, — мальчишка говорит это почти торжественно. — Предлагаю об этом подумать завтра. Или сегодня, вечером.       Тим чувствует наслаждение, исходящее из его рта. Можно быть маленькой грязной сволочью и не считаться с бароном. Наконец. Наконец свобода. Око за око. Как барон причинил его боль, так и Тим делает то же самое, почти ненавидя его.       Барон отворачивается к окну. Молчит. И Тим не видит, как из его глаз безмолвно бегут кровавые капли. Барон не чувствует боли, таким он создан, но боли физической. С моральной справиться сложнее. Нужно успокоиться. Вдох… А выдох можно не делать. Лёгким не нужен кислород, но затаивать дыхание барону как-то не к лицу.       Рубашка вся испачкана в кровавых слезах. На стойке глядят на барона с удивлением, но того это не тревожит.       В отеле холодно и темно, несмотря на только пять часов вечера. Сумерки подползают ближе и ближе, проникая в окна. В полумраке апартаментов ничего не изменилось. Тим сбрасывает ботинки с усталых ног, проводит руками по лицу. Сердце сокращается, неприятно толкаясь в рёбра. Нервы, нервы. — Закажите мне абсент. — Зачем? — барон идёт следом за подопечным, который идёт в свою комнату. — Я хочу выпить. — Не думаю, что тебе понравится. Он горький. — Плевать. Я хочу выпить. — Ты принимал антидепрессанты. Не думаю, что… — Я же сказал, что мне плевать, — перебивает Тим барона, раздеваясь.       Пиджак тоже слетает с плеч. Тим падает на свою постель, гладкую, девственно-чистую. Почти тонет в ней. Это теперь постель только для него. Жаль, что лишь на один вечер.        Барон садится рядом, пытается привлечь, но мальчик тут же вскакивает и отходит к окну. Не боится смотреть в глаза. Озлобленно. Хочет, чтобы оставили в покое, и это заметно.       Воздух отравлен ядом. И барону всё тяжелее находиться здесь, в одной комнате со своим мальчиком. Ещё своим. От него нельзя отказаться. — Тебе плохо? Скажи мне. — Нет. Мне хорошо.       И барон знает, что это ложь.       И знает, что в одном его мальчик не солжёт. — Тим? — Что? — Я тебя люблю. — А я вас нет. — Несмотря на всё, я буду тобой дорожить.       Тим молчит. Сейчас подобает усмехнуться. Но его лицо так же немо. И сам барон молчит. Внутри него закипает бессильная злоба. Он может сделать всё, что угодно — заставить реку потечь вспять из моря, гору сдвинуть с места, но не вернуть потерянные чувства его мальчика.       И рушится мир вместе с его замками для любви. — Когда ты так научился молчать? — шипит Трёч. — Как в театральном училище. Когда, ну? Ты будешь говорить со мной, или нет? Как мне до тебя достучаться, Тим, как?       От Тима снова ни слова. — Макс! — хрипловатый рык в дверь.       Макс вбегает тут же. — Да?       В глазах барона он видит чистую злобу. И призыв заставить Тима сделать хоть что-то адекватное. Пусть силой. — Боюсь, я его убью к чертям.       И снова глаза в глаза. — Густав.       Одними губами. Оба срываются с места тут же, хватая на ходу пиджаки и ботинки. Барон не берёт ничего, только ключи от машины. И всё. Дверь захлопывается, от чего по всей квартире проходится ударная волна.       Мысли вертят шестерёнки в железном мозгу. Они уехали к доктору. Разбираться, что же он, такой нехороший, сделал с их дражайшим мальчиком. Ехать туда надо полчаса. Обратно полчаса. И на месте минут тридцать. Если всё успеет сделать — его не хватятся. Но сначала надо найти нож. Барон всегда возит с собой оружие. Браунинг, револьвер, шпага и кинжал. Для такого дела лучше всего будет взять кинжал. Надёжнее и меньше. Кинжал в сейфе. Сейф у барона. Но сначала позвонить на кухню и заказать абсент и лазанью. Побольше и немедленно. Десять минут — уже значимо. А пока можно найти кинжал. Пароль — 3857. И он висит на изысканных ножнах. К ремню цепляется легко. Входит и выходит. Моментально накатывает тошнота от мерзкой ассоциации. Прижимает руку ко рту. Нужно будет надеть длинный плащ, тот чёрный, который похож на монашескую рясу. Рубашку можно оставить, да и брюки тоже. Жаль, что нет карандаша для глаз, или хотя бы «плевательницы» — подвести глаза. Выйдет роскошно.       Деньги официанту. И чаевые. И всё. Остаётся чуть больше часа. Голод утоляется. Изумрудная горечь течёт в горло, слегка обжигает. Мерзко на вкус, зато красиво. И лазанья обжигает рот. Второй раз. Порцию, которой бы хватило на четверых, хватает вполне. Идти можно, даже нет тяжести в животе. И не берёт зонт. Ключ берёт с собой. Последний ужин завершён. Дальше дорога только в бездну. Изысканно. И страшно.       Публичный дом видно и отсюда, но пелена дождя заволакивает зрение, видно только алые занавески, Тим идёт к ним, как к лучам маяка. По грязным ручейками бежит пена, сопровождаемая щепками, листьями и прочим мелким мусором улиц. К ботинкам ничего не липнет.       Порог. И дверь. В прихожей пока пусто, сиротливо висит только пара пальто на вешалках. Розовато-красный свет пробивается из светильника. Неприятно, что нет швейцара. И вышибала куда-то запропастился, обычно, они всегда есть возле дверей. В зале несколько человек. Просторно. Диваны, пара нелепых, аляпистых колонн. Картины. Столики. И женщины. Много. Самые разные, но для Тима интереса нет. Ему нужна Мари. Месть зреет виноградом, готовым пролиться терпким соком. А вот дамам новый посетитель интересен. — Какой хорошенький! — восклицает одна маленькая, похожая на болонку. — Прелесть! — говорит другая, стыдливо опуская глаза в пол.       Проститутки окружают Тима со всех сторон. Груди напоказ, бёдра, тряпки, почти оголяющие женское естество, раскрашенные, как у кукол, лица, завитые волосы, запах лекарств и выделений, звенящие побрякушки. — Я бы хотел к Мари! — Тим говорит торжественно, сжимая в руке пачку купюр. — Прекраснейшей из женщин.       Это последняя игра. Можно и потешить актёрские задатки. Поиграть в малолетнего сладострастника, привычного типажа декадента. Ничего такого. Невинно. — Мари, тебя! — зовут женщины одна за одной. И она приходит. Она.       Полное лицо, пухлые ноги, огромные, наполненные груди. Преувеличена почти везде. — Ну что, малыш, ты на час, или на ночь? — говорит она утробно. — На ночь. И ко мне. — Какой ты! — она поводит плечами, улыбается. — Я заплачу.       Из-под полы он показывает пачку. Глаза у Мари горят. — Я сейчас возьму плащ, дорогой, и… — Не нужно, — останавливает её Тим жестом руки, скопированный у барона. — Мне нравятся женщины в мокром. Могу за это доплатить ещё. — Ну что же…       На улице сумерки становятся гуще. Дождь идёт теперь слабой моросью. Волосы вьются ещё сильнее. А желудок тискает тупой страх. Он наползает, душит. Сейчас он её зарежет прямо на улице. Сейчас. И это произойдёт за секунду. Дальше останется дело за малым. Надо только лишить жизни самого себя. — И куда же мы идём, прелесть моя? — спрашивает Мари, слегка ёжась от прохлады. — В отель. Я пока там живу, тебе понравится. — Ты, наверное, богат? — Очень богат, но сейчас…       Удивительно, до чего покорно и послушно её тело. Тёмная подворотня. И тишина. Только капающие струйки дождя. Тим смотрит в её карие глаза. А она в его сероватые. Молчание. — Сейчас я почти нищ.       Может быть, сейчас стоит проверить, подействовало ли лечение?       Расстёгивает пуговицы на брюках, высвобождая небольшой, мягкий член. Держит, слегка проводит рукой. Ничего не помогает. Морщится, ещё, ещё. Бурдюки грудей отталкивают от себя. Ещё. Нет, это бесполезно. Невозможно вернуть нормальное желание. Его страстью были мужчины. Теперь он холоден. Как металл.       Во взгляде Мари сквозит жалость. — Давай я тебе помогу.       Тим держит вторую руку под плащом. Клинок выходит из ножен с тихим лязганием. — Нет!       Удар. С шипением Тим цедит снова и снова — нет, нет, нет. Нож ударяется об кость под слоем жира, кровь брызгает на чёрное, счастье, что этого не видно, а плащ застёгивается наглухо. Мари взвизгивает, набирая громкость крика с каждым мгновением. Становится страшно и болезненно в животе, но Тим не отбегает, не останавливается. Второй удар идёт наискось в грудь оседающей на мокрую брусчатку шлюхи. И ещё больше крови, она почему-то ударяет струёй, такого яркого цвета. Мари дёргается, скребя руками камни. Кровь смешивается с водой дождя. Нож на секунду падает. Тим цепенеет. В груди все превращается в гранит. Поднять нож. Засунуть назад. Касается паха. И застёгивает брюки. Страшно, но брюки застегнуть надо.       Нельзя такое осмыслить и осознать. Он убил. Убил её. Всё прошло удачно. И на пути к отелю Тим понимает, что осталось ещё около получаса. Сделал почти всё, что надо. Остался последний шаг. Отчего-то страшно мутит в голове. Глаза тяжело держать открытыми.       Вот отель. Вход в него напоминает эшафот, стойка — плаха. Портье его не замечает, он проплывает маленьким призраком до ступеней. Номер. И пустота. Никого. Значит, есть время.       Одежда падает по всему коридору. Плащ, рубашка, брюки, бельё. Остаётся только нож, красивый, ритуальный клинок, барон рассказывал, что он его использовал для подписания контрактов. Острый до невозможности кинжал с золотой рукоятью, украшенной камнями. Идеальное оружие для самоубийства.       Вода течёт в ванну. Записки не нужно. Было бы по-мещански пошло. И не нужно писать записку барону. Свет неяркий. И в груди холодно. Страха почти нет. Есть только эта глухая боль.       Влага мягко принимает тело. Занавеска задёрнута, отгородила от внешнего мира. Закрыть глаза. Нож на вену, туда, где самая тонкая кожа и сосуды почти прощупываются. И вести от локтя до запястья. Вести, вести, будто поглаживая себя, но зная, что лезвие безболезненно прорезает кожу и вены. Ещё несколько поперёк, чтобы наверняка. Вода окрашивается красным. Лучше бы погасил свет совсем. И другая рука повторяет движения. Нож падает в воду. В голове туманится, а глаза готовы закрыться, Тим будто спит на ходу, как это с ним случалось. Вот и всё. Лежит, будто в вине. Его найдут скоро. Но всё уже кончится. Спокойно. Дыхание мерное. И за веками не видно света. Лезвие не мешает.       Как тихо…