пока тьма не отступит

Однажды ночью бушует шторм. Ветер стучит в окна, снаружи раскатывается гром и звенит, как эхо. Он заглушает все звуки в комнате, даже щелканье клавиш пишущей машинки, и все же прерывистое дыхание Инид и едва сдерживаемые всхлипы все еще проникают в уши Уэнсдей и заползают ей в горло. Ощущение невыносимое, как будто пауки ползают по ее пищеводу, жала скорпионов впиваются в ее плоть изнутри. А Уэнсдей обычно любит невыносимые пытки. Но сейчас? Сейчас болит по-другому, больше, чем просто глубоко под кожей. Поэтому она вздыхает, встает из-за стола и поворачивается к Инид. Всхлипы прекращаются почти сразу, как будто оборотень задерживает дыхание — возможно, от страха, и хотя более рациональная часть Уэнсдей довольна тем, что ее боятся, какая-то другая, глубоко спрятанная часть ее недовольна тем фактом, что она заставляет Инид бояться ее. — Инид, — начинает Уэнсдей, обращаясь к куче одеял. Она принимает легкое движение за согласие слушать и продолжает: — Ты… ты в порядке? Из-под одеяла высовывается голова, с заплаканным лицом, но все еще ошарашенным. — Что ты только что…? — Не заставляй меня жалеть об этом. — Уэнсдей снова вздыхает, переступая негласную границу, разделяющую две стороны их комнаты. Вспышка молнии предвещает следующий оглушительный взрыв. Инид пищит. — Инид. Оборотень поднимает голову, чтобы посмотреть на Уэнсдей, но быстро опускает взгляд. — Я… никогда не умела справляться со штормами, — признается она застенчивым тоном, как будто ей стыдно. Уэнсдей совершает нечто невероятное — садится на кровать рядом с Инид и протягивает ей руку. — Я вижу это, — замечает она, когда Инид смотрит на ее протянутую руку. — Да ладно, мне не нужно объясняться перед тобой, не так ли, mia lupa? Инид берет ее за руку мягко, нерешительно, зажигая звездочки тепла на подушечках пальцев Уэнсдей. Снова гремит гром, и Уэнсдей чувствует, как Инид вздрагивает, чувствует, как сочувствие пронзает ее изнутри. Это вызывает у нее отвращение, но она все равно сжимает руку Инид, пытаясь хотя бы немного утешить, если не сказать больше. Уэнсдей встречается взглядом с Инид и хмурится, видя скопившиеся слезы, поднимая свободную руку, чтобы смахнуть их. Она позволяет своему большому пальцу задержаться на скуле оборотня, желая передать свою любовь (потому что да, это, к сожалению, любовь) через свое прикосновение. — Cara mia, — шепчет она и подносит костяшки пальцев Инид к своим губам, — сосредоточься на мне, — продолжает она, и сама не может поверить в то, что говорит это. Кажется, это немного успокаивает Инид, хотя и смущает ее. — Почему ты вдруг стала такой милой? — Ее голос хриплый, вероятно, от слез. Уэнсдей сдерживает хмурый взгляд при этой мысли. Она фыркает, сжимая руку Инид чуть крепче. — Я никогда не бываю милой. — Хм, правда? Прямо сейчас ты выглядишь довольно мило. — Инид улыбается совсем чуть-чуть, но улыбка есть, и Уэнсдей чувствует, как последняя искра тепла бушует в ней. Это похоже на фейерверк. Уэнсдей усмехается. — Тогда я, должно быть, совершаю ошибку. — Она встает, но чья-то рука удерживает ее. Лицо Инид — это, очевидно, то, что люди имеют в виду, когда говорят о «щенячьих глазах». — Нет, пожалуйста, останься. — И Уэнсдей послушно опускается обратно. Она обхватывает лицо Инид ладонями. — Все, что ты попросишь, cara mia. Снова гремит гром, но Инид теперь только морщится, и Уэнсдей считает это успехом. — Тебе нужно поспать, — объявляет она. Очевидно, это ошибка, поскольку лицо Инид быстро вытягивается. Но блондинка снова встречается с ней взглядом, колеблясь, когда она тянется к руке Уэнсдей. — Ты можешь… ты можешь остаться со мной? — Спрашивает Инид. Снаружи завывает ветер. Уэнсдей не может заставить себя отказать.