пока тьма не отступит

Дождь идет всю ночь и до самого утра. К тому времени, когда Уэнсдей просыпается, шторм стихает, становясь непрекращающимся ливнем. Одна рука Уэнсдей оказалась в ловушке под тяжелым телом. Она смотрит в потолок: он выглядит иначе, чем тот, под которым она обычно просыпается. Аромат лаванды проникает в ее нос. О, черт. Уэнсдей садится так, только может, с Инид, лежащей у нее на руке, и сдвигает верхнюю часть тела, чтобы посмотреть на оборотня сверху вниз. Ее лицо выглядит восхитительным, — нет, — тошнотворно умиротворенным, в уголке рта скапливается слюна, а волосы более растрепаны, чем Уэнсдей когда-либо видела. Она находит это зрелище гораздо более привлекательным, чем следовало бы. Ее рука дергается от желания провести по линиям шрамов Инид, или вытереть слюни с ее лица, или сделать что-нибудь еще более глупое, например, обнять Инид за плечи и прижать оборотня к своей груди. Она не решается; как можно плавнее вытаскивает руку из-под Инид. Однако, прежде чем она встает, все же наклоняется и прижимается губами к одному из шрамов на лбу Инид. Она быстро ретируется, в любом случае, ей нужно подготовиться к этому дню. Вопреки здравому смыслу, она ловит себя на том, что надеется не потревожить другую девушку.

***

Они не говорят об этом. Уэнсдей, или, по крайней мере, какая-то ее часть, испытывает облегчение. Хотя в последнее время она стала больше поддаваться эмоциям, все еще кажется, что какая-то половина ее была обнажена прошлой ночью, ее защита разрушена и открыта для нападения (про себя она размышляет, чувствует ли Инид то же самое). Итак, события предыдущей ночи остаются нераскрытыми. На самом деле, этого разговора они тщательно избегали. Инид и Уэнсдей возвращаются к своим обычным занятиям и разговаривают не больше, чем это необходимо. То есть, если конкретно, до этих пор. Вечером Уэнсдей репетирует игру на виолончели. Она позволяет себе погрузиться в музыку, и это дает ей несколько кратких, драгоценных мгновений покоя вдали от своих мыслей. Однако в ту секунду, когда она заканчивает, единственное предупреждение, которое она получает, прежде чем ее заставят вступить в честный разговор, — это указание Вещи на пространство позади нее. — Уэнсдей? — Голос Инид прерывает ее размышления, и Уэнсдей поворачивается к ней лицом, кивком давая понять блондинке продолжать. — Насчет прошлой ночи… Уэнсдей вздыхает. — Да, Инид? — Ты как-то назвала меня? Ну, парой разных… слов. На другом языке? — Инид, кажется, путается в словах, но все равно продолжает: — Я не знаю, просто… что они означают? Уэнсдей закрывает глаза, чтобы почувствовать холодный ночной воздух. — Avrei dovuto sapere che l'avresti chiesto, — бормочет она, отказываясь говорить правду, потому что Инид этого заслуживает. Она встает, чтобы взять руки Инид в свои, поглаживая большим пальцем ладони другой девушки. Она слышит, как у Инид перехватывает дыхание, и наслаждается возможностью вот так ошеломить ее. — Mia lupa, — начинает Уэнсдей, рисует звездочки на коже оборотня и продолжает: — Cara mia. Моя волчица, моя дорогая. Она наблюдает, как глаза Инид расширяются от шока. — У-Уэнсдей, что…? — Лицо Инид выкрашено в розовый цвет, а Уэнсдей никогда не любила розовый, но она думает, что он все равно прекрасно смотрится на Инид. — Боюсь, я влюбилась в тебя, моя дорогая волчица, — честно говорит Уэнсдей. — Sei l'unica stella nel mia cielo. Ti amo. Она понимает, со страшной болью в сердце (которое, к сожалению, у нее есть), что ее волчица плачет. — Инид? На нее набрасывается какая-то сила, и Уэнсдей приходится сделать шаг назад, когда она подхватывает Инид на руки. — Κι εγω σε αγαπω! Νόμιζα ότι δεν θα έλεγες ποτέ τίποτα! Уэнсдей чувствует, как опускается в объятия Инид, кладет подбородок на плечо оборотня, как будто это то место, где она должна была быть все это время. — Инид, я не знаю греческого, — говорит она с весельем в голосе, вдыхая аромат лаванды от волос Инид. Блондинка смеется. — Я знаю, я знаю, мне очень жаль. Это само происходит, когда я волнуюсь. — Не извиняйся, — выдыхает Уэнсдей, — мне это нравится. — σ'αγαπώ. Я люблю тебя, — хрипит Инид, отстраняясь ровно настолько, чтобы встретиться с ней взглядом. На секунду или целую вечность кажется, что время остановилось. Уэнсдей все смотрит и смотрит, любуясь зубастой ухмылкой на ее лице, блестящими слезами на ее щеках, и ее глаза наполняются такой радостью, что экстрасенс тоже не может не чувствовать себя счастливой. Что-то в Инид, — что-то среднее между великолепными шрамами и голубыми, как небо, глазами, крашеными кончиками волос, ее оптимизмом и странной одержимостью всем ярким, — по своей сути заразительно. А Уэнсдей рада поболеть. Когда Уэнсдей целует ее, она делает это с намерением поглотить ее. Она целует так сильно, что остаются синяки, сплошные зубы, скрежет и кровь. Уэнсдей отказывается от каких-либо колебаний в отношении физического контакта, настойчиво прижимаясь к Инид. Она обнимает Инид за шею, восхищаясь тем, как железный вкус крови Инид смешивается с гигиенической помадой девушки со вкусом печенья. Инид скулит в ее губы; тихий, пронзительный звук, который заставляет ее отстраниться, будучи обеспокоенной (обеспокоенной? Любовь действительно меняет людей), что она зашла слишком далеко. Она встретилась с ошеломленным взглядом, щеки оборотня покраснели, губы слегка окровавлены и немного припухли. — Почему ты остановилась? — это все, что спрашивает Инид, и Уэнсдей против воли улыбается. Она проводит большим пальцем по губам Инид, чтобы собрать кровь и взять ее себе в рот. Губы Инид растягиваются в улыбке: — Это делает нас парой? Уэнсдей закатывает глаза. — Мы обе знаем, что ты не настолько глупа, mi querida, — говорит Уэнсдей. — Это означает «да», верно? — Глаза Инид мерцают ликованием, и Уэнсдей оставляет еще один поцелуй на щеке оборотня. — Конечно.