Что едят бесы?

1 Его мать сделала девятнадцать абортов за свою жизнь. Последний отнял ее собственную. В результате у Алексия была только одна старшая сестра — худосочная стосемидесятидвухсантиметровая Катерина. Она стала учительницей русского языка и литературы, преподавала в гимназии, поздно вышла замуж, и у нее родились двое детей — мальчик и девочка. С сестрой Алексий ладил плохо. Но к абортам, тем не менее, имел особенную неприязнь, считая себя из-за этого чрезмерно одиноким. Он называл это детоубийством и проклинал за своих неродившихся братьев и сестер всех женщин, уверенный в том, что каждая хоть один раз в жизни делала это. — Господь дал вам право дарить жизнь! — проповедовал он в маленьком приходе при городской больнице одиноким беременным женщинам, для которых добился открытия благотворительного приюта.— Если бы у меня был такой дар, я был бы самым счастливым чело- веком на свете! Я посвятил бы всего себя без остатка этому богоугодному делу — воспитанию детей. Если вы убьете этот дар в себе, вы убьете свою душу. И гореть вам вечно в аду… Похоже, его слова имели немалую действенную силу — приходящие в его церковь «попавшие в сложную жизненную ситуацию» беременные побаивались геенны огненной, и впоследствии рожали почти все. Городская администрация поддержала энтузиазм молодого священника, подсобила ему с привлечением спонсоров и благотворителей: решившимся на роды предоставляли бесплатно коляски и кроватки, а также подгузники, детское питание и прочее необходимое для новорожденных. Кроме того, роженицы могли поесть в приюте больничной еды и переночевать в отведенной под приют пристройке, где до реконструкции находилось кардиологическое отделение. Алексий в свои тридцать два чувствовал себя великим благодетелем. Он был уверен, что исполняет волю Божью. Поначалу власти с недоверием отнеслись к его инициативе открыть в городе церковь для нововеров, головной офис которых находился где-то в Сибири. В но- вой трактовке православия было много нестандартных деталей: некоторые каноны нововеры откровенно игнорировали, соблюдение других, напротив, ужесточали. Но, увидев, что в целом ничего плохого от такой благотворительной деятельности не будет, Алексию разрешили попробовать. И дела его, обладающего ораторским даром, неожиданно пошли в гору. Наделенный коммерческой жилкой, новоявленный батюшка довольно быстро обрел спонсоров и неравнодушных, а то и вовсе одержимых, готовых на все, чтобы помочь приходу. Людям нравились проповеди Алексия, которые он мог произносить часами. «Филиалы» так называемой Новой православной церкви открывались по всей стране, невзирая на отчаянное сопротивление и даже осуждение церкви традиционной. «Штаб» нововеров в Сибири имел громкое название — Центральная епархия Новой православной церкви. Сокращенно — НПЦ, в противовес РПЦ. Алексий даже заочно вошел в члены правления — правда, лишь формально и дистанционно, как один из отцов-основателей: получал свою зарплату из средств фонда и давал советы, в каком направлении развиваться дальше. Его не раз приглашали на духовные семинары. Но, честно говоря, ехать в Сибирь Алексию совсем не хотелось. К тому же тамошние его коллеги совсем уж перегибали палку с жертвенностью и все свободное время уделяли работе, будучи новою верой совершенно одержимы. У Алексия же был свой взгляд на вещи. Он отвлекаться на мелочи и абстракции не желал — оставался при своем приходе и занимался делом. И уже через полгода вместо выделенной ему молельной комнатки началось на территории больницы строительство часовни. Тогда Алексий решил, что пора бы подумать о пиаре. И обратился в газету. В обеденный перерыв Даша сидела за компьютером — только в это время можно было отдохнуть от гомона сотрудниц и спокойно подумать в тишине. Она и не заметила, как вошел человек крепкого телосложения с рыжеватой бородкой. Шапку он по своему обыкновению снял перед входом в помещение и держал в руках. Пауза затягивалась. В редакции, кроме них двоих, никого не было. Алексий внимательно смотрел на сосредоточенное лицо девушки. Наверняка она тоже делала это. Наконец она заметила его. — Почему вы выбрали именно это направление в своей работе? — спросила Даша, выслушав молодого человека с необычным именем Алексий. Оказалось, это было не только имя, данное при получении духовно- го сана, так его действительно при рождении назвала мама. Даша не питала особой любви к новым направлениям в религии. Она считала все подобные секты откровенным «разводом», но программа Алексия вы- глядела хоть и еретической, но вполне безобидной и даже полезной, а концепция — очень рациональной. В конце концов, кому станет хуже от того, что улучшится демографическая ситуация? К тому же Алексий обещал за материал заплатить — а коммерческим заметкам в издании, где работала Даша, отдавалось предпочтение. — Потому что Бог дает вам, женщинам, великий дар — дарить жизнь,— завел Алексий свою шарманку, все так же пристально глядя на Дашу. Он не смог бы объяснить себе, что удерживает его взгляд на этом лице. То была, верно, нечеловеческая сила. Даша казалась ему исчадием ада. И почему только в редакции не оказалось других журналистов? Она к тому же еще журналистка! Наверняка продажная. Женщины все продажны.— А вы его… Вы к нему так… относитесь. Вы посылаете Бога к черту! — Позвольте! — Даша приподняла левую бровь.— Вы обращаетесь ко мне? Или… в целом? — Ответьте и вы мне на один вопрос,— перебил Алексий, распаляясь. — Какой? — Вы когда-нибудь делали аборт? Даша подняла левую бровь еще выше. — Нет,— ответила она, глядя ему в глаза. «Врет»,— подумал он. — А видели, как это делается? — Не видела. И, кстати, у меня есть ребенок,— сказала она как отрезала. Алексий был обескуражен — ведь она выглядела такой юной. Но проповеди своей не прекратил. — Вам нужно посмотреть видео. Тогда вы поймете, что это отвратительно. Со всех точек зрения. — Представляю себе… Так все же, как обозначить в заметке цель вашей деятельности? — попыталась она перевести разговор в другое русло. «Представляет себе! — с презрением подумал Алексий.— Значит, тоже… дрянь!» — Как вам угодно,— спохватился он, почувствовав, что она вот-вот и его пошлет к черту. — Главное, чтобы люди узнали: есть такой приют. И нам нужны по- жертвования. Этот парень был каким-то странным. «Странным» — это даже слабо сказано! В нем что-то было… Что-то, вырывающееся из рамок обыденного. Нечто та- кое, чему противилось все ее сознание, но, тем не ме- нее, привлекательное, загадочное. И Даша решила бы, что он псих, не окажись он священнослужителем. Хотя и для священника такое поведение было, мягко говоря, нестандартным. Но ведь он же нововер — может быть, у них так положено? Старообрядцы вон так вообще за веру добровольно устраивали массовые самосожжения. Алексий тоже заинтересовался Дашей, но по-своему. И он снова начал этот разговор, когда они встретились еще раз для согласования материала. Хотя согласовать текст можно было и по электронной почте, Алексий предпочел прийти. Он вообще не слишком приветствовал Интернет, предпочитая живое общение. Так он объяснил Даше. На самом деле причина была в другом: его не оставляла навязчивая мысль, что в этой девушке сидит нечто темное, несмотря на ее почти ангельскую внешность. — Сколько лет вашему малышу? — поинтересовался он. Потому что она совсем не казалась ему похожей на молодую маму, располневшую после родов и измученную бессонными ночами. У Даши четко прослеживалась линия талии, даже взгляд не был усталым. — Пять месяцев. — И вы работаете?! — удивился Алексий.— С кем же вы оставляете его? Они прогуливались по зимнему парку. Погода была отличная: морозец спал, набежали тучки, сыпал красивый снежок. Рабочий день подходил к концу, и Алексий в знак благодарности за хорошую заметку предложил собирающейся домой Даше проводить ее до автобусной остановки. Заодно надеялся исповедовать. Для солидности сегодня он облачился в рясу, поверх которой, впрочем, была надета вполне светская мужская дубленка. — Супруг нанял ему няню, как только у меня пропало молоко,— отвечала молодая женщина — нежное создание, идущее рядом с ним в белом пуховичке по последней моде, трогательно прячущее руки без рукавиц в рукава с опушкой, сомкнутые наподобие муфты. Даша не любила рукавицы. Он заметил: три пальца на ее левой руке и три пальца на правой были окольцованы. — Это неправильно… Мать и дитя должны находиться рядом. По крайней мере, пока ребенок пребывает в младенческом возрасте. Ваш супруг не должен был до- пускать такого. — Позвольте, а у вас дети есть? — парировала Даша. - Н-нет. Я не нашел свою половину до принятия сана,— Алексий почувствовал, что покраснел. И еще больше возненавидел это греховное создание. 2 Его машина стояла в «кармашке» напротив здания прокуратуры. Когда он ехал сюда, не смог найти более подходящего места для парковки, все близлежащие стоянки были забиты. Узнав, что Даша живет в том же районе го- рода, что и он, Алексий предложил подвезти ее — он мог бы высадить ее по пути, практически не затратив своего драгоценного времени. Она согласилась, и они свернули к прокуратуре, не дойдя до автобусной остановки. Забравшись на переднее сиденье внедорожника, Даша весело заулыбалась. И это не укрылось от брошенного вскользь взгляда священнослужителя. Но ее улыбка была такой наивной, что на этот раз он не разозлился. — Вы находите здесь что-то забавное? — беззлобно спросил Алексий. — Нет, просто я никогда не думала о том, как священники ездят за рулем, да еще на джипах. — Как все люди,— ответил он, включая зажигание и выставляя вперед из-под рясы обе ноги, обутые в кроссовки на меху.— Мы все делаем, как обыкновенные люди,— добавил он и, сняв шапку, бросил ее на заднее сиденье. Там еще лежало потрепанное Евангелие, несколько запечатанных конвертов, глянцевый ежемесячный епархиальный журнал и кожаный портфель. Даша обратила внимание на подушечку грязно-бежевого цвета с вышитым крестиком рисунком на библейскую тему. Было похоже, что вышивка не новая и что холщовая наволочка, на которую был нанесен рукотворный узор, вовсе не первой свежести. «Должно быть, семейная реликвия»,— подумала Даша, но не стала спрашивать об этом. Потом вниманием Даши завладела женщина, спускающаяся с крыльца прокуратуры с кипой бумаг. Внезапный порыв ветра выхватил у нее из рук несколько листочков и вместе с клочьями снега понес в сторону. Почему-то схватившись за голову, женщина побежала за улетевшими документами. Спускавшийся следом мужчина с портфелем, по всей видимости, прокурор, спокойным уверенным шагом направлялся к своему «мицубиси», рядом с которым припарковался священник. Достав ключи из кармана, он в некоторой нерешительности наклонился к окошку «лексуса» и постучал костяшкой указательного пальца по стеклу. В ответ на улыбку прокурора Алексий поспешил выйти из машины. — Игорь! — искренне обрадовался он.— Вот так встреча! — Да ты, я вижу, священнослужителем заделался, Леха! — отметил прокурор, крепко пожимая руку бывшего одноклассника. Краем глаза он ревниво оценил его машину. Алексий на миг смутился. Потом нашел подходящие слова для поддержания разговора. В двух словах рассказал, чем занимается. Даша наблюдала за мужчинами изнутри, она не слышала, о чем они говорят. За стеклами неумолимо темнело. Случайная встреча одноклассников была недолгой. Игорь еще раз коротко заглянул в салон, где с любопытствующим видом сидела Даша, и, похоже, непристойно пошутил. После чего Алексий смутился еще раз и поспешил объяснить ситуацию: нет, увы, не попадья… А всего-навсего журналистка. Потом они стали прощаться. — Благословите, батюшка,— круглолицый прокурор протянул обращенные кверху ладони Алексию. Потом принял легшую сверху руку священника и приложился губами к тыльной стороне его кисти. Тем самым совер- шенно смутил Алексия. Даше показалось, что во время этого действа на губах прокурора играла легкая усмеш- ка. С нею же он и нырнул в свою машину, пошутив на- счет того, что обычно не целует руки мужчинам, но это — в порядке исключения. Поехали. За окнами было уже совсем темно. Дворни- ки смахивали посыпавший крупными хлопьями снег. В замкнутом теплом пространстве автомобиля было очень уютно. Даша пригрелась, обняв свою сумочку. В маши- не пахло ее духами. Ей показалось, что Алексий улыбает- ся. Она посмотрела на него и отметила очень довольное выражение его лица. Должно быть, священники всегда стараются находиться в добром расположении духа, ра- доваться каждому мгновению, дарованному небом. Уны- ние — грех. — А вы много молитесь, святой отец? — лукаво спро- сила она. И тут же устыдилась своего кокетливого тона. Алексий опомнился. Он разозлился на себя — за то, что не смог сразу вырваться из ее плена. Ему было чисто по-человечески хорошо. Он уподобился мирянину! А она, похоже, вздумала шутить по поводу его учения: мол, оно ненастоящее — и называть его можно не батюшкой, а вот так вот, шутя! Алексий стиснул зубы, чтобы не вспылить. — В Новой православной церкви нет такого сана — «святой отец»,— ответил он, еле сдерживаясь.— Это у католиков принято так обращаться к своим… — Ой, падре, вы проехали! — перебила его Даша, за- метив, что он пролетел на скорости знакомый поворот. «Дьявол!» — выругался про себя Алексий. Он чуть было не сказал это вслух, но вовремя остановился, удер- жав скверное слово, уже готовое слететь с языка. — Проворонил в темноте,— улыбнулся он, взяв себя в руки и кратко взглянув на Дашу. Но на ее озабоченное лицо невозможно было смотреть без улыбки.— На сле- дующем перекрестке развернемся. — Я могу выйти здесь. — Куда же вы пойдете по темноте? Это моя вина — увез дальше, чем вы бы шли от остановки… — Да нет, правда. Я выйду здесь. Пожалуйста… Я не хочу отнимать вашего времени. Я люблю ходить пеш- ком! — Пустяки! Я ведь делаю богоугодное дело,— еще раз улыбнулся он ей. Теперь уже Даше казалось, что он кокетничает. Но ей нравился этот сдержанно-шутливый тон. Должно быть, священники шутят именно так. Он подвез ее к самому подъезду. Дарья поблагода- рила его и обещала как-нибудь прийти на службу в его часовню. Когда хлопнула дверью, утонула глубже, чем по щиколотку, в нападавшем за день снегу и оглянулась на лобовое стекло черного джипа Алексия. Помахала рукой, вдохнув приятного свежего зимнего воздуха, и скрылась в подъезде. Алексий задумался, глядя ей вслед. А когда черная железная дверь закрылась за ее спиной, ему стало груст- но. «В конце концов,— думал он,— что плохого было бы, если бы я поддался влечению к женщине? Принял бы сегодняшний вечер как снизошедшую на меня бла- годать?» Но когда вновь осознал, что его душа воспаряет от необъяснимого счастья высоко-высоко, будто на кры- льях, и это отнюдь не любовь к Богу, Алексий обуздал себя. Нельзя поддаваться обманчивым чувствам легко- сти, которые нарочно насылает дьявол в сердца людей, чтобы сбить их с пути истинного! К тому же, когда при- нимал сан в глухой сибирской церквушке, он раз и на- всегда определился с семейным положением — теперь жениться ему уже нельзя. А грех прелюбодеяния он со- вершать не намерен! Но желание мирского счастья сводило его с ума вос- поминаниями о Даше еще не раз весь этот вечер и на следующее утро. Он снова и снова вспоминал ее глаза, ее походку и манеру говорить: она наслаждалась жиз- нью, в то время как должна была заниматься только сво- им чадом, сваливала хлопоты о ребенке на других, ду- мала совсем об иных вещах! И судя по всему, совесть не укоряла ее за это. «Да она просто исчадие ада!» — стонал он, не в си- лах совладать с собой. 3 Прошло три месяца. Алексий продолжал свою каждо- дневную работу, пытаясь уничтожить в себе червя-вос- поминание, который время от времени грыз его мозг. Он денно и нощно взывал ко всем святым, чтобы убе- регли его от греховных мыслей. Но дневные раздумья, сменяющиеся ночными кошмарами, не давали покоя. Ему навязчиво думалось, что Даша находится в опас- ности. При этом он отдавал себе отчет, что просто хо- чет еще раз встретиться с ней. Но понимал, что ему не нужно этого делать, ибо его и без того обуревали грехов- ные страсти. Не помогали молитвы, пост и епитимьи, ко- торые он налагал сам на себя. На улице, на беду, расцветала весна: снег растаял в три дня, обнажив черную сырую землю, изнывающую от жажды небесного света и солнечного огня. А на день четвертый из нее на поверхность начала пробиваться первая травка. К Пасхе, которая в этом году была ран- ней, уже вздулись почки на деревьях. Сурово и словно нарочито отстраненно стояли лишь карагачи — они про- сыпались позже всех. Алексий разговлялся у сестры. Ее дети носились во- круг, обостряя атмосферу праздника. У Алексия тепле- ло на сердце, когда он смотрел на них. А у их матери, на- против, настроение было не очень — и без того хлопот невпроворот, а тут еще сорванцы расшумелись. Наконец она накричала на детей и велела им идти в свою комнату. — Катерина, ты слишком строга с ними. Это же дети! — упрекнул он сестру.— А сегодня праздник… — А ты вот посиди с ними с утра до утра, я посмотрю, как ты запоешь! Будут у тебя дети — тогда узнаешь, ка- кое с ними нужно иметь терпение. Алексий вздрогнул и уставился на снующую туда- сюда Катерину с еле сдерживаемым раздражением. Она всегда воспринимала его как младшего брата. Сколько он помнил, никогда не относилась серьезно ни к одному из его начинаний. Она совсем его не понимала! И сей- час, он это чувствовал, даже сейчас она считала, что его призвание, то, чем он занимается,— просто глупость ка- кая-то, очередное увлечение. «Бестия проклятая! — разозлился он на сестру.— Такая же глупая, как все бабы». Вечером Алексию стало совсем невмоготу. Домой идти не хотелось, и он отправился в свою часовню. Вечерело. Солнце садилось, отбрасывая красные лучи на кирпичные стены храма и унылые серые корпуса боль- ницы. От лежащих там, внутри, женщин и мужчин уходи- ли последние посетители с сосредоточенно-грустными ли- цами. Земля почти просохла, но еще выглядела влажной и теплой, как только что вынутый из духовки пирог. Алексий поднялся по ступенькам, воткнул большой ключ в замочную скважину. В часовне никого не было, только иконы и цветы. Он не стал включать свет, не стал жечь свечей. Просто встал на колени перед иконой Божь- ей Матери и надолго замолчал. Сначала он молился, по- том забылся и не думал ни о чем. Пока не услышал шаги. Это были очень легкие, но звонкие шаги. Кто-то вошел в его храм на шпильках, уверенно впорхнул, почти не ка- саясь пола. Женщина в сиреневом платке не просто опу- стилась, а рухнула на колени перед ближайшим к двери образом и спустя несколько секунд душераздирающе сдер- жанно зарыдала. Сначала Алексию показалось, что ее сей- час вырвет, до того тяжело выходил из нее каждый всхлип, похожий на спазм. Но потом он понял, что она просто пла- чет. И сила ее плача постепенно нарастала. Она не замеча- ла Алексия, предаваясь своему безысходному горю. — Помоги же мне, помоги…— безутешно молила она навзрыд.— Не могу больше, не могу! Потом умолкла, продолжая всхлипывать. В узкой полосе света, падающего из приоткрытой две- ри, Алексий увидел ее колени и икры — на ней были тон- кие прозрачные чулки. Он подумал, что она простудится, если будет продолжать сидеть на холодном полу. Тем бо- лее ей это вредно, если она беременна, а кто, кроме обма- нутой и опозоренной девушки, способен на такую печаль? Да и кто еще пришел бы сюда в такой час? Он решил вме- шаться. Алексий встал и подошел вплотную к грешнице. Она продолжала сидеть в той же позе, глядя перед собой, в то место под образом Спасителя, где была изображе- на черная, будто бы надгробная плита с изображением черепа Адамова. Она смотрела туда, как смотрела бы в пропасть. — Что у тебя случилось, дитя мое? — обратился он к ней.— Нет ничего прекраснее, чем чудо жизни, даро- ванное нам Господом. Женщина не испугалась, словно ожидала встретить его здесь. Она медленно обратила к нему свое заплакан- ное лицо. И, невзирая на полумрак, он узнал Дашу! С за- пекшейся кровью на разбитых губах. — Я не беременна, святой отец,— с горечью усмех- нулась она, понимая, к чему он клонит.— Но если вы не поможете, они сожрут меня. С этими словами она резко поднялась на ноги и вне- запно схватила его за руки: — Прошу вас, помогите мне! Алексий повернул ключ с внутренней стороны две- ри и зажег несколько свечей. Стало почти светло. Он выдвинул на середину помещения обитую искусствен- ной кожей скамейку, стоящую у стены, явно заимство- ванную из больничной мебели. И они присели рядом. — Вот,— сказал он наконец.— Мы можем просидеть здесь хоть всю ночь, и никто нас не потревожит. А те- перь расскажи мне все как есть. 4 Она родилась в августе, перед оранжевым рассветом. Летняя ночь была душной, и ее мать, ненавидя всей ду- шой это причиняющее столько мук создание, думала, что отдаст Богу душу, так и не увидев солнца. Но солнце взошло, невзирая на громкие проклятья, которыми ро- женица осыпала собственного ребенка. Оно взошло за окнами четвертого родильного зала городского роддома и озарило белую комнату, каждая частица которой была напряжена и стонала от боли. Ржавый луч упал на кро- хотное красное личико новорожденной. Безымянную положили на грудь измученной двадцатичасовыми ро- дами женщины. Девочка пыталась ползти вперед, изда- вая вместо плача слабое урчание. Но мама не реагиро- вала — ее трясло в послеродовой горячке… С тех пор Даша умирала несколько раз. Впервые это случилось, когда ей не было и трех лет. Она играла на полу со своими игрушками, как вдруг заметила, что в комнате никого нет. Голоса взрослых доносились со стороны кухни — бабушка и тетка были слишком за- няты, чтобы обращать внимание на ребенка. В тот мо- мент в ее маленькой детской головке и созрела безум- ная мысль: незаметно выйти из дома и добежать до оста- новки в конце переулка, чтобы посмотреть на автобусы. На прошлой неделе дед, еще не вышедший тогда на пенсию, брал ее с собой на завод. Они вместе сели в ог- ромный красно-белый «ЛиАЗ» и ехали целых несколько остановок! А потом на таком же автобусе возвращались назад. Но у Даши и мысли не возникло совершать это пу- тешествие без взрослых. Она хотела только посмотреть… «Я только туда и обратно,— решила Даша.— Они и не заметят, что меня нет». Ее маленькое детское сердечко замирало от востор- га в предвкушении этого первого приключения ее со- знательной жизни. Осторожно пробравшись к двери, Даша встала на цыпочки, приподняла огромный чугун- ный крюк и оказалась снаружи в своем сером шерстя- ном платьице. Стоял теплый конец апреля, а быть может, начало мая. Улица, залитая послеобеденным солнцем, была пустынна. Никто не обратил внимания на одиноко бе- гущего вприпрыжку ребенка. Выскакивать на проез- жую часть у Даши не было никакого желания: взрос- лые объяснили ей, почему этого делать нельзя, как и то, почему нельзя брать у чужих дяденек конфетку. Но с каждым шагом, отдалявшим ее от дома, что-то в груди тревожно и трепетно сжималось: «Еще чуть-чуть, один, два, три… Вернуться я в любой момент успею»,— ду- мала Даша. На остановке никого не было. Добежав до места, девочка стала ждать. Очень скоро подъехал большой автобус, остановился и распахнул прямо перед Дашей свои двери-гармошки. Дребезжание мотора напомина- ло звон пустых бутылок из-под молока, которые несут сдавать в сетке. Соблазн был велик. Даше так хотелось еще раз очутиться внутри и потрогать руками коричне- вое кожаное сиденье! «Я только потрогаю — и сразу же выбегу»,— раз- решила себе Даша. Она хорошо помнила тот момент, когда перед тем, как захлопнуть двери и тронуться, автобус слегка дер- гается. Такое происходило, когда водитель включал первую передачу прежде чем двинуться с места. За это время, пожалуй, можно успеть выскочить наружу… Даша мигом взлетела по ступенькам, подошла к бо- ковому сиденью, стоявшему спинкой к окну, и поло- жила руки на его грубую шершавую поверхность. Но вдруг услышала за спиной голос: — Ты чьих будешь? С нами поедешь? Даша обернулась и увидела на соседнем сиденье мужчину средних лет с бадиком: он сидел, широко рас- ставив ноги, и двумя руками опирался на незамыслова- то изогнутый набалдашник. В этот момент Даша почувствовала знакомый тол- чок — автобус сейчас поедет! — и кинулась к двери. Услышав за спиной крик: «Куда ж ты?.. Водитель, стой!»,— выскочила из автобуса, побежала со всех ног и оказа- лась дома. Даша решила держать случившееся в секрете. Но че- рез несколько дней, когда бабушка повезла ее на трол- лейбусе в поликлинику, не выдержала и похвасталась. Внимательно выслушав внучку, пожилая женщина не поверила: — Не выдумывай! Мы бы заметили, если бы ты убе- жала. Может быть, тебе приснилось? И даже поругала за такие опасные фантазии — не дай бог, на самом деле вздумает вот так убежать… Даша немного поспорила, но серьезно задумалась: быть может, ей и правда все приснилось? Но тогда от- куда столь реальные ощущения: шершавость кожзама, звук мотора, запах бензина?.. И при воспоминании об этом ее вывернуло на сидевшую рядом женщину. Прошло много лет, и Даша почти забыла об этом случае. Но с тех пор всю жизнь ее тошнило в автобусах, и она предпочитала им любой другой вид транспорта. Второй раз это случилось накануне поступления Даши в первый класс. По случаю ее дня рождения накры- ли во дворе, прямо под открытым небом, большой круг- лый стол и пригласили гостей. Наевшись до отвала ба- бушкиного бешбармака, дети побежали играть в саду, оставив взрослых за выпивкой и душевными разгово- рами. Даша не помнила, чья это была идея — братьев или соседского мальчишки. Но она с радостью поддержала предложение посоревноваться в том, кто выше взберет- ся на яблоню. В дальнем конце сада росли две старые яблони, нижние ветви которых были совсем низко — до них можно было дотянуться рукой и, подтянувшись, взобраться на дерево. Под ними в беспорядке росла пе- репутанная фасоль. — Я могу залезть во-он на ту ветку! — сказал Вовка. — А я заберусь на самую макушку! — заявила Даша, хорохорясь перед мальчиками. Она была чуть старше и никогда им ни в чем не уступала. — На макушку ты не залезешь,— усомнился Жень- ка. — Спорим? — Давай! Кто выше! Дети полезли на яблони. Даша действительно взо- бралась выше всех. Несмотря на свой рост, она была легче мальчиков, и ее без труда выдерживали даже бо- лее или менее тонкие ветки последней серьезной раз- вилки на стволе. Но когда она попыталась подняться еще выше, они хрустнули. Все, что помнила Даша,— это треск веток, показав- шийся длиною в вечность, а потом глухой и тупой хло- пок. Как будто на землю швырнули мешок с картошкой. Вокруг сыпались с дерева спелые яблоки. Осторожно открыв глаза, она увидела голубое небо в просветах ли- ствы. И перепуганные лица детей над собой. Она не мо- гла пошевелить ни рукой, ни ногой, ни языком. «Наверное, я сломала позвоночник и теперь не смо- гу ходить»,— было первой мыслью Даши. Но она ошиб- лась. Способность двигаться, как и способность гово- рить, постепенно возвращалась. — По-зо-ви-те ко-го-ни-будь из взрос-лых…— очень медленно, по слогам выговорила девочка. И пока маль- чики звали на помощь, с трудом поднялась и села посре- ди зарослей фасоли. Дашу повезли в больницу — проверить, не повре- дила ли она себе чего. Но все чудесным образом обо- шлось, у нее не было даже сотрясения. Только с тех пор она стала бояться смотреть вверх, находясь даже на не- большой высоте. И перестала любить яблоки — ее от них всю жизнь воротило. Даша вышла замуж в восемнадцать лет. Это был, как ей казалось, единственный на тот момент выход. После смерти бабки дядька беспробудно пил, один из братьев подсел на наркотики, второй погиб во время армейской службы в «горячей точке». Тетка водила в дом мужиков, а они приставали к Даше. Дом ветшал. Воду по старин- ке набирали из колонки за воротами. Уборная находи- лась во дворе. Каких-то пять лет назад все так жили, но с некоторых пор это стало считаться «неблагополучны- ми жилищными условиями». Даше стыдно было приво- дить сюда друзей. И друзей у нее не было. Сначала она жила в общежитии при училище — ей так было спокойней. Она и в «коблуху» пошла после де- вятого класса лишь затем, чтобы поскорее уйти из дома. Через три года, не имея денег, полагаясь лишь на свои силы, поступила в университет. Всеми силами души и тела она стремилась вырваться из порочного круга. Пе- реехать из неблагополучного района, уйти из своей се- мьи, добиться независимости, нормальной жизни. Но она была слишком слаба, чтобы в одиночку противосто- ять тяготам жестокого мира. Этот круг, как черная дыра, засосал всех ее родных и тех, с кем она росла на улице своего детства. Быть мо- жет, она раньше, в детстве, просто не замечала его… Но, взрослея, Даша начала понимать: как только она собе- рется совершить хороший, чистый поступок, так сра- зу же на нее обрушивается беда, которую можно было бы назвать карой небесной, если б только ей предшест- вовал грех, а не наоборот. Ведь как-то однажды Даша приняла решение смиренно принимать тяготы судьбы. И именно тогда умерла в третий раз. 5 Третий раз был самым долгим и мучительным. Это про- должалось более полутора лет. Даше было пятнадцать, но она вышла намного красивее и умнее своей стар- шей двоюродной сестры. Тогда ее и возненавидела тет- ка, повариха по профессии, после смерти мужа посе- лившаяся в большом и гостеприимном бабушкином доме. Даша долгое время ни о чем не догадывалась. Ее тошнило, рвало, ее с жуткими болями в животе уво- зили в больницу. А по возвращении все повторялось сызнова. Боль была почти постоянной и настолько силь- ной, что Даша перестала верить в Господа Бога и уже была готова покончить с собой. Но однажды, прохо- дя мимо тетки, готовившей для больной племянницы бульон, заметила что-то подозрительное: женщина то ли шептала что-то, склонившись над кастрюлей, то ли что-то подсыпала в воду… Даша не была уверена, а пото- му во время обеда незаметно поменяла тарелки — свою и двоюродной сестры. Той же ночью сестру увезли на машине скорой помощи. А Даша перестала есть дома. Она сильно похудела, зато ее здоровье постепенно улучшилось. Через некоторое время Даша пересели- лась в общежитие при училище и устроилась на рабо- ту продавцом в круглосуточный магазин. Днем училась, ночью — работала. И с тех пор была очень внимательна к пище и к людям, чьими руками эта пища приготовле- на. Со временем кошмар забывался, притуплялся в па- мяти. Но не так быстро, как хотелось бы. Тетка-повариха все еще была жива и даже здравст- вовала. Про таких говорят: «Как их только земля носит!» Отравительница продолжала ненавидеть Дашу и первое время распространяла о ней среди родственников неве- роятно грязные сплетни. Дарью, впрочем, это больше не касалось — она так решила. Постепенно родственники потеряли след Даши в большом городе. Они ничего не слышали о ней, да особо и не интересовались. Когда же ее имя начало мелькать на газетных полосах, а лицо ста- ло иногда появляться на экране в эфире местных кана- лов, она уже была недосягаема для своего прошлого, и оно ничего не могло поделать с ее будущим. Даша отщепилась от своей семьи и стала жить от- носительно спокойно, отгородившись от прежней жиз- ни воображаемой стеной. Поступив на журфак, обрела новых друзей. И больше не собиралась возвращаться в ад. Но все время чувствовала, будто оставленный ею мир идет за ней по пятам. Да и отравительница еще долго являлась к ней в ночных кошмарах, называя ее не иначе как чертовой куклой. Так тетка звала племянницу в детстве, когда она хулиганила,— так и отложилось в голове. Навсегда. — А ты тогда кто? — стирая холодный пот со лба, при пробуждении спрашивала у темноты Даша.— Убий- ца, гореть тебе в аду! И все же окончательно Даша оправилась от болей в желудке, только когда однажды пожелала тетуш- ке смерти. От этого та, конечно же, не умерла — она жила припеваючи еще много лет. Зато в жизни Даши кое-что изменилось именно с того вечера: она переста- ла бояться боли, когда искренне, впервые и единствен- ный раз в жизни пожелала смерти человеку. Без зазре- ния совести, будучи не против даже один лишний день провести в аду на раскаленной сковороде ради такого дела. Впрочем, Даша была уверена, что за отравитель- ницу на том свете много не дадут. Что-то ей подска- зывало, что это было бы исключением из всех правил христианского милосердия. На этом месте вера Даши, всегда очень набожной и богобоязненной, дала тре- щину. И в душу, словно порыв свежего, приносящего успокоение ветра, ворвалась ересь: может быть, рели- гия ошибается, утверждая, что нужно прощать своих врагов? Особенно тех, которые не раскаялись. А еще Даша тогда пообещала себе устроить большой празд- ник с возлияниями в честь такого события, как похоро- ны тетки, — не злорадствуя, но искренне радуясь, как радуются окончанию кровопролитной войны. Но несмотря ни на что, Даша продолжала подсо- знательно тянуться к свету, стараясь не касаться окру- жающей грязи, не отвечать злом на зло, поступать по- христиански. По ее внешнему виду и поведению нельзя было сказать, что она вышла из неблагополучной се- мьи. А по степени ее образованности этого нельзя было сказать тем более. Одевалась она со вкусом. Умела на- ходить подход к людям, используя каждого своего уха- жера по назначению и не задерживая дольше, чем нуж- но было для исполнения задуманного. Даша понимала, что это нехорошо, и обещала себе прекратить все сра- зу же, как только встанет на ноги. Но этот момент ни- как не наступал. Ей было всего семнадцать, когда она познакомилась со своим будущим мужем. Он был не на много старше ее, а она была такой хрупкой и нежной, что он влюбил- ся по уши. Но семейная жизнь не то чтобы не задалась, но даже не завязалась в семейную по причине неготов- ности обоих супругов к испытанию бытом — жизнь с его родителями оказалась невыносимой, а купить или даже снять квартиру недоставало средств. Супруги развелись через двенадцать месяцев после свадьбы, не обремененные не то что детьми, но даже общим имуще- ством, кроме холодильника и кровати. Но, быть может, Даша и не ушла бы, не познакомь- ся она, еще будучи замужней, со Степаном. Он был старше на двенадцать лет. Избалованный мальчик, пере- пробовавший все и пресытившийся женщинами, искал именно такую — из простых, которая будет идеальной послушной женой. Даше не пришлось даже прикидываться такой, ка- кой ему хотелось ее видеть. Она и на самом деле стре- милась к этому идеалу. И, почувствовав симпатию к Степану, искренне решила начать новую жизнь — ту, о которой всегда мечтала. Брак выглядел крепким и удачным — по крайней мере, казался таким со стороны. Супруг уже был со- стоявшимся, имел свой бизнес и кое-какие связи, не- смотря на то, что ему было всего лишь тридцать с хво- стиком. Они могли бы жить в элитном районе, в большом доме его родителей. Но Даша считала, что двух хозя- ек в доме быть не должно. К тому же она не слишком нравилась свекрови: сын, видите ли, с двумя высшими образованиями, продолжатель отцовского бизнеса, а тут «эта авантюристка», как называла Дашу Клаудия Никифоровна… Во-первых, Даша была сиротой — вос- питание ее взяла на себя бабка, которой не стало в день совершеннолетия Даши. Отца у нее не было, а мать умерла давным-давно, при родах очередного «ублюд- ка». То есть девица была предоставлена самой себе. Во-вторых, семья, из которой она вышла, судя по все- му, не принадлежала ни к числу богатых, ни к числу интеллигентных. За все, чего добилась в жизни Даша, она должна быть благодарна лишь себе самой. Этого Клаудия Никифоровна не ценила. А в-третьих, и это самое страшное, Даша была разведена! Но поскольку «эта бестия» настолько вскружила голову Степе, что он твердо решил на ней жениться, мамаша противиться не стала. Клаудия Никифоровна думала, что это вскоре закончится — когда у сына откроются глаза! Но, к не- счастью, Даша показала себя безукоризненной и вер- ной супругой. А поскольку денег у Степана было достаточно, он купил квартиру. Ему и самому стало надоедать, что ма- ман все время вмешивается в их отношения, учит жить и ругает Дашу. Впрочем, свекровь все равно каждый день наведывалась в гости, пытаясь установить в чу- жом доме свои порядки. Попытки выставить Дашу пустышкой также потер- пели неудачу: оказалось, Дарья сама просила супруга повременить с детьми. Ей, видите ли, хотелось сначала окончить университет. Несмотря на то, что Дашу Сте- пан буквально подобрал на улице, она оказалась лич- ностью — деятельной, многогранной, со своим мнени- ем и с достаточно твердым характером. Эта сторона ее натуры Степану открылась не сразу. И, естественно, ему это не очень понравилось, в женщинах он любил повиновение, мозг их считал «рудиментарным отрост- ком» и к проявлениям ума у женщин относился весь- ма настороженно. И все же это случилось, через четыре года после торжественного дня их бракосочетания у младой четы родился первенец, нареченный Александром. Но не все шло гладко в отношениях молодых. Хотя все для счастья у Степана было: и деньги, и здоровье, и внешность, и красивая жена, которая родила ему сына. Но жизнь всегда баловала его, и потому он не мог сми- риться с независимым характером и темпераментом Даши, не желавшей бездельничать. Степан и прежде ревновал свою жену к каждому бревну, а после того как разрешил ей выйти на работу после рождения ре- бенка, и вовсе повернулся умом на почве ревности. В последнее время он вообще как с цепи сорвался: за- ставлял отчитываться о каждом шаге, о каждом дейст- вии, каждой минуте. А при Дашиной работе было до- вольно сложно ни с кем не контактировать. Даже в тот вечер, когда ее подбросил до подъезда Алексий, Степан начал вечер с вопроса недовольным тоном: — Кто это тебя подвез? А в продолжение вечера, как обычно, устроил скан- дал, начав с недомытой крышки от кастрюли и закон- чив припоминанием Даше всех ее прошлых реальных и выдуманных грехов. Вплоть до обвинения в непуте- вости по случаю того, что ее первый брак распался, а «разведенной женщине сам бог велел»… С некоторых пор Степан начал успокаиваться одним- другим стаканчиком виски. В таком состоянии он мог затеять ссору и вовсе из ничего. Обычно все заканчива- лось пощечиной и ночью неистовой любви. И поначалу подобное неравнодушие, быть может, убеждало Дашу в силе его чувств. Но впоследствии такая любовь ста- ла вызывать отвращение. Даша начала бояться своего мужа. Порой ей казалось, что от него можно ожидать чего угодно, ибо в ярости он терял контроль над собою и глаза его блестели нездоровым огнем. Степан требовал от жены предельного порядка и эти- кета: только за то, что она не улыбнулась и не запрыгала от радости при виде, к примеру, преподнесенного им по- дарка, очередной цацки, она могла схлопотать. И в один из вечеров схлопотала не на шутку — Степан услышал от их общих знакомых что-то о ее якобы неверности. Клаудия Никифоровна умела заставить людей говорить то, что ей было нужно. Наконец-то она нашла нужную струнку в душе сына, на которой можно было сыграть. Она умело распустила слух, будто Даша путается с кем- то из его друзей. У Даши давно появилась фобия: она боялась, что Степан окажется в таком состоянии еще раз. Боялась этого каждый день. Пыталась стереть этот страх из своего сознания, убедить себя, что все хорошо, не оби- жаться на него, но это у нее получалось плохо. Пото- му что она давно заметила: если слишком сильно на кого-то обидится, обязательно случится что-то нехо- рошее. И вот это случилось снова… В их оформленной в духе минимализма квартире были пустые и чистые углы. В одном из этих углов свер- шился тяжкий грех. Изрыгая страшные ругательст- ва, Степан обеими руками схватил Дашу за горло. Си- лы ему было не занимать. Когда она поняла, что он не ведает, что творит, попыталась закричать — но было слишком поздно. Темнота наступала. Ее сознание по- неслось вверх по светло-голубому вихрю — от земли до самых небес. Мимо проносились знакомые и незна- комые лица — они не знали, что она отдает Богу душу, и радостно приветствовали ее там. Все было светло и радужно, как в раю. Но путь в рай внезапно был отре- зан: Даша очнулась на полу, с болью, разлитой по все- му телу, и соленым привкусом крови на губах. Рядом, как обезумевший, сидел Степа и плакал, будучи в пол- ной уверенности, что лишил жизни любимую жену. — …Однажды я поняла, что мне не убежать от моей судьбы,— продолжала Даша.— Как бы я ни старалась выбраться из грязи, в которой родилась, она пресле- дует меня. Как будто кто-то или что-то пытается нака- зать меня за то, что я не пожелала остаться на дне. И жить по законам дна. Как только я начинаю вести пра- ведный или хотя бы нормальный образ жизни, со мной случается это. — Что «это»? — Очередная смерть. Но страшнее то, что случает- ся с окружающими меня людьми. — А с ними что случается? — поинтересовался Алек- сий. — Я боюсь говорить об этом. Я… даже думать об этом боюсь. Мой первый муж, он… выбросился из окна после нашего развода. Я до сих пор виню себя в его смерти. Господи…— прошептала Даша.— Вы, навер- ное, думаете, что я сумасшедшая, да? — Вовсе нет,— уверенно ответил он.— Мне прихо- дилось выслушивать всякие исповеди. То, о чем ты го- воришь,— такое бывает. Это считается одержимостью. У нее могут быть разные проявления. — По-вашему, я бесноватая? — спросила Даша, горь- ко усмехнувшись. …В четвертый раз ее убила вода. В тот день был силь- ный ветер, и море беспокоилось. Выходя на берег, Даша не заметила, чтобы на нее вообще кто-нибудь смотрел. Быть может, слишком много народу копошилось на пе- ске и в воде, чтобы обращать внимание на исчезновение одного человека? Тяжело рухнув на свое полотенце, расстеленное на песке, на свободном от тел квадратном метре пляжа, Даша услышала разговор двух проходивших мимо жен- щин бальзаковского возраста: — Какой ветер сегодня! А вы слышали, дорогая, что сегодня одну женщину в море унесло? — Да? Какой ужас! — Да шо вы говорите? — приподнявшись на локте, адресовала им свой вопрос Даша. Но женщины сарказма не восприняли. Они с равно- душным видом прошли мимо. — Степан, скажи, ты меня видишь? — спросила она своего мужа, лежащего рядом. — Да. И ты отлично выглядишь, уверяю тебя,— ото- звался он, ущипнув ее.— Даже спустя всего лишь три месяца после родов,— добавил он, ведь она после рож- дения сына часто спрашивала, как выглядит. — Да нет же, я не об этом! Я вообще существую? По- чему меня не видят окружающие? — Малышка, ты не перегрелась ли на солнце? Пой- ду-ка я схожу за холодным пивом. Степан ушел. А Даша сидела и смотрела на коварное мелководье. На этих людей. Она видела их лица, когда тонула. Они все с любопытством смотрели, но и паль- цем не пошевелили, чтобы помочь. Никто не кинулся на берег оповещать спасателей о том, что тонет человек. Даша боролась до последнего. Но коварная и жестокая волна-тягун с каждым откатом все дальше оттаскивала от берега ее легкое, как пробка, тело. Ее отбрасывало все дальше и дальше. Даша кричала — впервые в жиз- ни кричала, что тонет, и просила о помощи. Вода на- брасывала на лицо мокрые волосы, из-за этого Даша не могла ни смотреть, ни дышать, а времени на то, чтобы убрать их с лица, не было. Темнота наступила не сразу, сопровождаемая жуткой усталостью и бурлением воды в ушах. Под ногами был предательски мягкий и близ- кий песок, от которого невозможно было оттолкнуть- ся ногами, невыносимое чувство нехватки воздуха, му- чительно бесконечное удушье и ощущение бессилия. И еще — мысли о сыне: как теперь он без нее? Что с ним теперь будет? В последний миг возникла спасительная мысль — о железном тросе, протянутом от берега к буйкам и разде- лявшем пляж на зоны. Он должен быть чуть левее. Что если зацепиться за него и постепенно, пусть и оцарапав- шись, выйти на берег? Но эту мысль поглотили уста- лость и пустота. …Даша сидела и смотрела на сияющую воду, в кото- рой только что умерла. На этих бесчисленных, как му- равьи, барахтающихся людей и их детей… Степан подал ей запотевший стакан ледяного пива. — О чем думаешь? — спросил он. — Ненавижу их. — Кого? — Тупой скот. Бесстрастное быдло. Посмотри на них! Как можно так жить? Смотреть на чужую смерть с жад- ным любопытством, при этом даже не пытаясь помочь или позвать на помощь… Степан не понял ее слов, списав все то ли на гормо- нальный всплеск вследствие недавних родов, то ли на манию величия. Он расстроился. «Вот так однажды она и меня сравняет с народонаселением и сбросит со сче- тов»,— подумал он. Надо было что-то с этим делать, ме- нять ее мироощущение, наконец! Повыкобенивалась — и хватит. В конце концов, она не единственная женщина на свете, которой пришлось рожать. Даша рассказала Алексию далеко не все, но и этого было достаточно. — Что ты собираешься делать? — спросил он. Он вел машину в густой темноте опустившегося с небес апрельского вечера, пахнущего мокрым пробуждени- ем природы. — Мне некуда идти, святой отец,— сказала она на- конец.— У меня и моего сынишки нет иного дома — только тот, куда я не хочу возвращаться. Но мне при- дется вернуться. Он посмотрел на ее лицо, обращенное во тьму. Она ни от кого не ждала помощи и, ему показалось, смотрела собственной смерти в глаза. Тогда он принял решение: он сказал ей то, что однажды собирался сказать одной из своих прихожанок,— но среди них не было до сих пор еще ни одной, достойной этих слов. Он предложил ей свой кров. На неопределенно долгое время. Даша недоверчиво обратила к священнику лицо. — Но…— возразила она. — Пути господни неисповедимы,— решительно пе- ребил он, не отрывая крепких рук от руля, а глаз — от дороги.— Только больше никогда не зови меня свя- тым отцом. Алексий позвонил в дверь. Он был в рясе и со сво- ей бородкой выглядел внушительно. Свекровь даже не сразу заметила маленькую Дашу, стоящую за его спи- ной. На счастье, Степана не было дома — как выясни- лось, он в невменяемом состоянии отправился на пои- ски сбежавшей супруги. — Где ребенок? — гаркнул Алексий. — Кто вы такой?! — закричала женщина, пытаясь за- крыть дверь. Но грозный сапог священнослужителя уже встал на пути двери, не дав ей захлопнуться. — Вы что, не видите, кто я? — спросил Алексий.— Креста на вас нет! — Я вызову полицию! — Вызывайте. Они не станут мешать матери забрать своего ребенка. — Вы ничего не знаете. Она шлюха! — с холодной ненавистью ответствовала женщина. — А ваш сын — негодяй,— парировал Алексий.— Он пьет и бьет свою жену. И не достоин ни этой жен- щины, ни семьи. Клаудия Никифоровна опешила и недоверчиво уста- вилась на Алексия: мог ли священник сказать такие слова таким тоном? Или это ей послышалось? По веро- исповеданию она была католичкой, но все же не пред- полагала настолько огромной пропасти между ветвями христианства. Пока Даша собирала детские вещи и одевала сонно- го младенца, Алексий удерживал рвущуюся помешать ей свекровь. Дарья мельком на прощание глянула в от- крытую дверь их со Степаном супружеской спальни. Там все было перевернуто вверх дном. А потом, нагру- женная сумкой с бутылочками и одеждой, с ребенком на руках стала спешно спускаться по лестнице. Посмо- трев на нее в тот момент, Алексий подумал, что эта ма- ленькая женщина вот-вот прогнется до земли от своей ноши и своего горя. Он поспешил ей помочь, пока не на- дорвалась. Когда Клаудия Никифоровна пыталась дозвонить- ся до Степана, в голове ее была настоящая каша, там не укладывалось ничто из происшедшего. Даша заявилась с попом — это же бред какой-то! Ушла от ее любимого сына, забрала ее единственного внука! Свекровь не мо- гла даже предположить такой развязки: чтобы какая-то оборванка еще характер показывала. Она так разнерв- ничалась, что не попадала пальцами на кнопки… — Если он придет сюда, он убьет нас всех,— сказала Даша, только что уложившая свое дитя спать. — Он сюда не войдет — я тебе обещаю. С тобой и твоим малышом ничего не случится,— пообещал Алек- сий. — Вы его плохо знаете. — Дитя мое,— сказал Алексий, приподняв ее подбо- родок пальцем,— ему теперь важнее молиться о собст- венной жизни, нежели покушаться на чужие. И Даша посмотрела на него с ужасом. Степан не пришел. Ни в ту ночь, ни на следующий день. А потом Даша узнала о случившемся. — Быть может, надо было сообщить в полицию? — сдерживая слезы изо всех сил, чтобы не заплакать, шеп- тала она. — Ты не должна себя винить. Он сам выбрал свою участь,— утешал ее Алексий. — Но они, наверное, могли помешать… Несколько крупных капель выскользнули из-под ее век и скатились к носу, застыли на кончике. Она боя- лась поднять руку, чтобы вытереть их. Даше казалось кощунством плакать при Алексии об этом человеке, ко- торого впору теперь хоронить за кладбищенской огра- дой. Но ведь Алексий священник, в конце концов! Он должен понимать. — Поплачь, если тебе очень нужно,— вдруг разре- шил он. И щедро раскрыл для нее свои объятия. Она прильнула к его груди и громко, не стесняясь, зарыдала. — Ты его любила,— констатировал Алексий. И до- бавил про себя: «Ты должна его забыть». 6 Прошло четыре месяца. За это время на территории боль- ницы началось возведение добротного кирпичного хра- ма — пожертвований и спонсорской помощи новообра- щенных было предостаточно, строительство шло полным ходом. В недостроенном здании на днях даже начали проводить службы. Осталось докупить кое-что из ин- вентаря и водрузить на крышу купол. А в бывшей ча- совне теперь крестили детей нововеров — и желающих было немало. Стояла середина лета, самое пекло. Даша немного подружилась с Катериной, сестрой своего благодете- ля. Та часто приходила со своими детьми, чтобы оста- вить их под присмотром Даши, и очень полюбила свое- го «племянничка». Напрасно Даша пыталась объяснить ей, что у нее с Алексием ничего нет и быть не может, ведь он же священник! Та не очень-то верила. Понача- лу у Даши сложилось впечатление, что Катерина — не- великого ума женщина. Но потом поняла, или, скорее, почувствовала, что Катя обладает хорошей интуицией, а ее манера себя вести и непосредственность — просто способ обходиться с хитрецами либо с полными идиота- ми. Если она что-то говорила, значит, знала это почти наверняка. Даже если звучало это бредово. — Послушай,— сказала она однажды.— Брат про- сто так ничего не делает. Он имеет на тебя виды, ты уж мне поверь. Но, увидев, что Даша насторожилась и отнюдь не об- радовалась этой новости, Катя добавила: — Но он человек порядочный и вреда тебе не причи- нит. Пока ты не дашь ему согласия. Потом она вдруг рассмеялась тому, что сказала: — То есть он в любом случае не причинит тебе вре- да. Он очень добрый. И жениться ему нельзя — он ведь принял сан,— добавила она, делано воздев руки к не- бесам.— Но ты знаешь, у него такой неустойчивый ха- рактер, что иногда мне кажется, лучше бы он этот сан не принимал. Или добровольно бы от него отказался. — Почему? — С детства он хватался то за одно, то за другое и ни- чего не доводил до конца. Он тебе говорил, что был пред- принимателем? Да-да! Он держал антикварную лавку и ломбард. А ты думаешь, откуда у него такой дом и маши- на? Он неплохо заработал на этом. Потом вот занялся устройством приюта для беременных — и на этом, похо- же, тоже неплохо зарабатывает. Ох, лучше б он женился. — То есть как это хватался то за одно, то за другое? — переспросила Даша.— Он что, не оканчивал семинарии? — Он окончил гуманитарный факультет. — Как же он?.. — Как, как! Да просто однажды выпил лишнего и об- рел Бога в душе. Он по глупости и молодости открестил- ся от создания семьи. А теперь я вижу, как его гнетет одиночество. Он мучается. Это «дело Божие» его убива- ет. Он знает, что я вижу это, и злится на меня. Поэто- му я ничего ему не говорю. Но ты-то это понять можешь. Он остался без матери очень рано, ему всегда не хвата- ло женской ласки. Было бы лучше, если бы ты осталась с ним. Иначе он вскорости съедет с катушек. Вечером Даша решила поговорить с Алексием. Они давно уже называли друг друга на «ты», но свое положе- ние в этом доме она себе не слишком ясно представля- ла. Пора было что-то менять. Ребенок рос. — Алексий,— начала она за ужином, который при- готовила сама.— Мне нужен твой совет. Я задержалась здесь и… — Вы с малышом не доставляете мне никаких не- удобств,— благодушно перебил он. — Дело не в этом. Я не могу продолжать сидеть у тебя на шее. У меня есть профессия. Я должна попытать- ся устроиться на работу, записать его в сад. — Он еще мал. — Да, но… — И не надо. — Алексий, я не хочу быть нахлебницей. Я хочу ра- ботать. Да и что про тебя люди подумают? Знаю, что с некоторых пор при твоем приходе есть детская ком- ната. Я могла бы оставлять там ребенка на несколь- ко часов, потом забирать, если бы ты немного помог мне… Я могла бы даже работать при храме. Да хоть бы полы мыть! — Даша, ты…— он попытался успокоить ее, поло- жив свою руку поверх ее ладони.— Ты не должна мыть полы, ведь у тебя действительно есть профессия. У тебя высшее образование. — Тем более я не должна бездельничать. — У меня к тебе другое предложение,— сказал он. Даша замерла. Он порылся в карманах, потом вдруг оставил эту затею. И сказал: — Помнишь, ты говорила мне о темных силах, не по- зволяющих тебе встать на путь истинный? — При чем здесь это? — Не забывай, что в тебе все еще живут бесы. — Это глупости,— отмахнулась Даша.— Я была не в себе. — Нет, это не глупости. Я хочу сначала помочь тебе. Прежде чем ты уйдешь. Даша сдулась, как воздушный шарик. Ей показалось, что он сейчас скажет что-нибудь другое, но, как оказалось, струхнула зря. Слава богу! Не хватало еще только, чтобы священник отрекался ради нее от сана… Да и как она во- обще могла такое предположить? Дуреха самонадеянная! «Кому ты нужна!» — вспомнила она слова Клаудии Никифоровны. Даша искренне и громко над собой рассмеялась, до- ведя священника до конфуза — он покраснел как рак. Но потом привычным движением души вернул контроль над собой. — Ты хочешь провести со мной процедуру экзорциз- ма? — пошутила Даша, наконец успокоившись. И Алексий уловил в ее голосе ту самую дьявольскую нотку скептицизма с оттенком насмешливой горечи. Так она говорила с ним полгода назад, во время их первой встречи. «Они не хотят уходить»,— подумал он. — Хочешь провести очистительную порку? — доба- вила Даша. «А она начитанная,— заметил он.— Надо бы запре- тить ей читать всю эту дрянь». — Для начала надо забыть о мирском,— сказал он. — А как насчет еды? — Ну не настолько же…— рассмеялся он. Теперь Алексий вел себя очень уверенно. Как буд- то что-то задумал. Он отправил в рот ложку супа и обнаружил, что это очень вкусно. Похвалил. И пришел в еще более благо- душное настроение. Первый день в приходе произвел на Дашу сильное, но неоднозначное впечатление. Она чувствовала оттор- жение старого и в то же время сопротивление новому — она не представляла себе, как сможет ежедневно смо- треть на человеческое горе и близко соприкасаться с людьми, оказавшимися на дне жизни и порой даже не желающими подниматься. А нищих и калек, бродяг и попрошаек у храма и внутри собиралось немало. С дру- гой стороны, ее внешность вызывала сопротивление все- го приходского коллектива, настороженно отнесшегося к тому, что смазливая девица займет столь не подобаю- щее для нее место. Но у нее не было выбора — ей нужна была работа. И она пыталась одеваться насколько воз- можно скромнее. «Она достойна более высокой должности»,— порой думали прихожане, глядя на нее. «Я теперь бездомная вдова и потому должна смирить- ся и устроиться в жизни хоть как-нибудь»,— думала она о себе и своем ребенке. Потребовалась всего пара недель, чтобы Даша втя- нулась в активную деятельность. Алексий не только дал ей работу с жалованием, но и официально принял в при- служницы по дому. Якобы пока Даша не подыщет себе другое жилье — она все еще на это надеялась, работая у священника за еду и ночлег. А между тем Алексий все- го-навсего добился того, что Даша всегда была у него под присмотром. Несмотря на то, какой она сейчас ка- залась чистой и несчастной, он плохо знал эту женщи- ну. И, как от всех женщин, ожидал от нее чего угодно. Алексий жил в таунхаусе. Он отвел для Даши весь второй этаж, которым сам пользовался редко. Но из-за лестницы, опасной для годовалого ребенка, только что научившегося ходить, Даша только и делала, что неот- ступно ходила вверх-вниз за своим чадом, либо ей при- ходилось держать его на руках, одновременно занимаясь домашними делами. Это так изматывало, что к вечеру у нее все тело ныло от усталости. Но когда ребенка стало можно оставлять под присмотром нянюшек-послушниц, Даша вздохнула с облегчением. У нее появилось свобод- ное время, и она с удовольствием тратила его на новые идеи для прихода. Даша «заболела» новой верой быстро. И считала, что встала на правильный путь. Ей стало намного легче с тех пор, как она начала работать,— и физически, и мо- рально. Кроме того, Даша уверилась благодаря Алексию в следующем: чтобы спастись от бесов, нужно быть бли- же к Богу и творить богоугодные дела. Молиться и при- держиваться новоправославного образа жизни. От этого становилось легко и светло на душе. Но, увлекшись спа- сительным смирением, Даша начала перегибать палку. И Алексий на первых порах поддержал в ней это рвение. Уходя с головой в работу, Даша наладила связи с центральной епархией и немногими пока региональны- ми отделениями Новой православной церкви, которых, впрочем, благодаря миссионерам становилось все боль- ше. Она организовала нечто вроде пресс-службы при больнично-храмовом комплексе и даже устраивала со- циальные акции в поддержку попавших в трудную жиз- ненную ситуацию. Ей здорово помогали старые связи и опыт, приобретенный на журналистском поприще. Те- перь Даша носила длинные юбки и прятала волосы под косынку, поскольку отношение к женщинам у новове- ров было строже, чем в традиционном православии. Но вот надевать кофточки с декольте, конечно, только вне храма, Алексий пока отучить свою подопечную не мог — просто слишком уж сильная жара стояла в то лето. Однажды Даша мыла у раковины детскую тарелочку. Сашенька только что уснул. Алексий видел, что Даша очень устала за день, что работа и заботы о ребенке вы- матывают ее. Но ведь она и раньше работала. Она говори- ла, что на работе отдыхает по сравнению с тем, что при- ходится делать дома. Это правда — сорванец рос еще тот. — Что это? Витамины? — спросил Алексий, взяв с полочки над разделочным столом белую пластиковую баночку. — Да. Я сильно устаю в последнее время. Просто хроническая усталость! Быть может, магния не хвата- ет, я читала… Тут она почувствовала, что Алексий смотрит на нее в упор. Повернулась к нему и виновато улыбнулась: — Мне жаль, но я никогда не отличалась слоновь- им здоровьем. — И слоны болеют,— ответил Алексий.— А давай- ка вместо всей этой химии я лучше куплю тебе фруктов. Но он не это хотел сказать… — Мне, право, неудобно злоупотреблять твоим го- степриимством настолько,— вдруг снова усмехнулась она той бесподобной усмешкой, в которой было нечто горькое, дьявольское и безнадежное. — Пустяки. Я не это хотел сказать,— ответил он.— Даша, я… Она замерла. Его рука, скользнувшая по ее плечу, вдруг опала, он снова нащупал в кармане маленький футляр, сдавил его пальцами и отпустил. — Скажи, чем помочь тебе. Я хочу, чтобы ты боль- ше отдыхала, тебе нужно беречь себя, ты нужна своему сыну,— сказал он опять совсем другое. И, получив очередное «спасибо, ты и так слишком добр ко мне», вышел из кухни и зажмурился от душев- ной боли. «Будь моей женой! Стань моей женой, Даша!» — вер- телось у него в мыслях. И от этого разрывалось сердце. Нет, он не может сделать ей предложение, потому что она разведена, а он уже принял сан! Ибо женившийся на разведенной совершает грех прелюбодеяния, как и раз- водящийся со своей женой, потому что тем самым дает и ей повод прелюбодействовать. «Поздно, слишком поздно я встретил тебя, Даша»,— шептал он, прислонясь к стене и слушая монотонный звук текущей из крана воды. Ночью Даша проснулась с чувством сильной жажды. Все было тихо, Сашенька спал в своей кроватке. Ночь была душной и глубокой. Даша спустилась по лестни- це в кухню и налила воды из кувшина в кружку. А ког- да поднесла ее к губам, услышала неясное бормотание. Прислушавшись, она уловила нотки самозабвенной мо- литвы, доносящейся из комнаты, в которой спал Алек- сий. Ей даже показалось, что он плачет. А потом она услышала повторяющийся звук, похожий на стук лбом об пол. «Он что там, самобичеванием занимается?» — изум- ленно подумала она. И тут же представила, что нраво- учительным тоном сказал бы Алексий, услышь он сей- час ее мысли: «Строгий пост, ношение вериг, стояние на камне… А термин «самобичевание» в Новой православ- ной церкви не употребляется». Подслушивать или подсматривать у Даши и мысли не было — у нее бы не хватило на это совести. Она подума- ла о другом: как бы незаметно подняться наверх, чтобы не смущать его, раз уж стала невольной свидетельницей его земных поклонов. К счастью, Алексий был так погло- щен своей молитвой, что не замечал ничего вокруг себя. — Господи, помоги мне,— шептал он.— Не могу я, не могу на это решиться! Дай мне силы… Что же мне де- лать? Подскажи, направь… 7 Алексию нравился уют, создаваемый Дашей в его доме. Но вскоре она настолько углубилась в изучение канонов и правил новой религии, сопоставляя ее с тра- диционной, что совершенно перестала думать о телес- ном. Алексий с досадой понял, что натура она увлека- ющаяся, что это все, скорее всего, одно из увлечений, которое вскорости ей надоест. Или к нему приложится что-нибудь другое. «Если она окрепнет, она уйдет,— думал он.— И они снова накинутся на нее». Пора было брать ситуацию под контроль. На днях ему удалось убедить Дашу пройти процеду- ру изгнания бесов. Сначала она возражала. Но он нашел простой аргу- мент: — В конце концов, если ты считаешь, что их в тебе нет, молитва, которую я прочту, тебе никак не повредит. Он заручился благословением центральной епархии НПЦ и назначил день. Утром перед задуманным Даша сварила крепкий кофе и разлила по чашкам. Она недосыпала и почти не могла обходиться без этого напитка. Ребенок еще спал, ког- да его мать и Алексий завтракали на кухне. Закончив, они встали. От Алексия не укрылось, что Даша нервничает, слов- но боится чего-то. Она и сама не могла себе объяснить, чего именно. Но в душе ее возникла вдруг непонятная тревога, как если бы она находилась на большой высоте и смотрела вверх, нутром чувствуя под собою пропасть. Как будто она взобралась на самую верхушку дерева и ветки под ней вот-вот обломятся. — Давай я благословлю тебя, дитя мое,— предло- жил Алексий. Даша никогда раньше не принимала благословение священника. — Что нужно делать? — неуверенно спросила она. — Протяни ко мне руки ладонями вверх,— велел он. Она послушалась, вдруг вспомнив насмешливое лицо прокурора, когда тот наклонялся для поцелуя руки быв- шего одноклассника. Алексий положил свои руки на ее и велел поцеловать. Даша не ожидала этого, а потому порывисто, словно не решаясь, наклонилась к его руке, тревожась больше о помаде на губах. В этот момент у нее возникло ощуще- ние, что она заглядывает в бездну. …Алексию никогда в жизни не приходилось ненави- деть себя так, как в тот день. Он поддался искушению — и как! Не успев предложить своей избраннице ни руки, ни сердца, так и не решившись вытащить из кармана за- ветный футлярчик. Но зато сдавшись своей похоти без боя. Ему казалось, что он никогда не хотел никого так, как Дашу в тот момент, когда ее губы коснулись тыль- ной стороны его правой ладони. Тепло и нежность этой женщины разлились по всему его телу, обволакивая все вокруг туманом. А когда Дарья выпрямилась перед ним, он не совладал с собой и не смог отпустить ее рук. Даша подняла на него удивленные глаза, а следом за этим испугалась взгляда, направленного на нее. Это был не тот человек, что секунду назад! Он был похож на дья- вольскую статую с горящими глазами, каменную тверды- ню, намертво сковавшую своими клешнями ее ладони. И у этой статуи были глаза мужчины, который желает жен- щину,— тот самый взгляд, который ни с чем не спутаешь. «Целуй крест!» — стучало в его висках. Но он не предложил ей креста. Вместо этого стиснул рукою ее затылок и прильнул к желанным губам. То была смесь рая и ада, желания и вины. И пони- мание неправильности происходящего. Алексий не дал Даше возможности сопротивляться, даже слова сказать. Это просто и неотвратимо быстро засосало обоих. — Все должно было получиться иначе,— говорил он, наконец достав сокровенный футляр. И, взяв Даши- ну руку, продел ее безымянный палец в очаровательное колечко. Когда он увидел его на витрине шесть месяцев назад, то сразу понял: это для нее. — Я собирался это сделать с самого начала, но не мог решиться. Будь моей женою, Даша. — Но… Тебе ведь нельзя,— возразила она, припод- нявшись на локте. — Знаю,— тяжело выдохнул он, лежа на спине.— Я должен был жениться до того, как принял сан. Теперь я не могу этого сделать, иначе меня лишат сана. Я не могу жениться на тебе, потому что ты разведена. Это недопу- стимо. Это тяжкий грех. — Зачем же тогда говоришь такие вещи? — Потому что я только что сам предал себя анафе- ме. Я совершил прелюбодеяние и буду наказан за это. Но я люблю тебя, Дарья. И хочу, чтобы ты была со мной. — Как это возможно? — адресовала она вопрос про- странству над собой, разглядывая кольцо на тонком паль- це. И было непонятно, о чем она спрашивает: о возмож- ности брака, возможности чувств Алексия к ней или о возможности только что случившегося между ними. — Я не сваливаю вину на тебя, в произошедшем есть моя воля,— продолжал он.— Когда я увидел тебя, то сразу все понял. Я видел в тебе демона, который со- вратит меня впоследствии. Но я тешил себя иллюзиями, что способен его изгнать. А на самом деле меня просто влекло к тебе. И я пал жертвой этого демона — сейчас, поддавшись этой дьявольской страсти. Даша подняла голову. Она смотрела на него с возрас- тающим чувством ужаса. Что он говорит?! — Теперь мне все равно гореть в аду, но я хотя бы по- пытаюсь спасти тебя и этим искуплю свой грех,— гово- рил Алексий.— То, что ты мне рассказала там, в часов- не, оказалось правдой. Это страшнее, чем ты можешь себе представить,— имя ему легион! Но я знаю, что с этим делать, доверься мне. — О чем ты говоришь, Алексий? — Ты должна остаться со мной. Я думал об этом ночи напролет,— говорил Алексий.— Я должен отречься от сана. Я должен — ради тебя. — Нет! — твердо возразила Даша, отрывая его паль- цы, вцепившиеся в ее плечи.— Ты не сделаешь этого! — Но почему? Я могу заняться чем угодно другим. У меня есть руки — я смогу обеспечивать семью, даже если перестану быть священником. — Я этого никогда себе не прощу — и так слишком много зла из-за меня происходило с людьми,— она не давала ему возможности и рта раскрыть для возраже- ния. Ее решение было непоколебимым: — Мне не нуж- но таких жертв, ты слышишь? Полуодетая женщина, с озабоченным лицом сидя- щая на полу рядом с ним, вызвала у него добрую улыб- ку. Он смотрел на нее с умилением и, не перебивая, до- слушал до конца все ее доводы. А потом сказал: — Ну какая это жертва? Я же люблю тебя. Я уже не священник перед Богом. — Ты священник, Алексий! И никто не узнает о том, что произошло,— заявила она.— Завтра я исчезну из твоей жизни. С этими словами она встала и начала одеваться. Добрая улыбка мгновенно исчезла с его губ, когда Алексий увидел, что теряет Дашу навсегда. И в нем прос- нулся зверь — тот коварный и жестокий, который всег- да просыпался, когда вставал вопрос жизни или смерти. — Стой! — схватил он ее за локоть. — Ты не мо- жешь уйти. — Повторяю: мне не нужно таких жертв! — Ладно, я останусь священником. Но останься и ты. — Это невозможно. — Но это же так просто! Послушай, мы не будем вен- чаться и расписываться. Останешься у меня в качест- ве прислуги. Тебе ведь некуда идти — люди поймут все правильно! Ты и твой ребенок будут здесь в безопасно- сти,— он снова схватил ее за плечи, заглядывая в ее лицо. И даже слегка тряс для пущей убедительности. Глаза его блестели.— Для людей мы будем просто свя- щенником и его кухаркой, которую он приютил. Никто не спросит тебя, от кого ты будешь рожать детей… — Рожать детей?! — Они будут называть меня отцом, батюшкой. Мы с тобою будем семьей, обойдя все препоны, все каноны, созданные сумасшедшими ортодоксами! Новая вера спа- сет мир — и ради этого можно пожертвовать собствен- ными душами. Я не смогу продолжать дело всей моей жизни без тебя! Даша поспешно застегивала платье. Ей хотелось бе- жать отсюда со всех ног, только она не знала куда. И в голове ее стучали слова Катерины: «брат просто так ничего не делает», «ему надо было жениться», «это «дело Божие» его убивает», «он вскорости съедет с ка- тушек»… — Пожалуйста, останься,— услышала она его голос, прозвучавший в ее ушах, словно колокол.— Тьма рядом. Только здесь ты будешь в безопасности! О том, чтобы идти сейчас в храм и выполнять заду- манное, не могло быть и речи. — У меня есть квартира, оставшаяся от покойного мужа,— размышляла вслух Дарья.— Я вернусь туда, сделаю небольшой ремонт и… — Но она же сгорела дотла вместе со Степаном и твоей свекровью! — Ничего, стены ведь остались. Я восстановлю этот дом и буду жить там. — Не вздумай этого делать! Это место проклято. — Тогда я ее продам и куплю что-нибудь поскромнее. — Я бы не советовал тебе пытаться забрать назад то, что отнял Господь! С этими словами Алексий положил руку ей на плечо, но она отчаянно отдернулась от него, как ошпаренная. — Плевать я хотела…— начала она. Но вдруг ее го- лос оборвался, а глаза потемнели. Она металась до поздней ночи, не в силах проснуть- ся даже от плача собственного ребенка. Она слышала его, но не могла вырваться из состояния, в котором ее крепко держали за руки и за ноги — не люди, но сущест- ва иной природы. Они были ей давно знакомы. Три пары крепких рук окунали ее в темную воду с головой. Она кричала, вырывалась и не могла дышать. А на поверх- ности, в реальности, все это выглядело иначе — Алек- сий и не догадывался, что человеческое тело способно на такую гибкость. Он держал на руках перепуганного малыша, смотря- щего на то, что происходит с мамой. И быстро читал над бесноватой молитвы на память. Даша силилась по- вторять за ним слова, но в рот ей как будто заливалась затхлая вода и язык деревенел, не в силах выговорить ни слова правильно. В результате она несла какой-то бред, в котором Алексий как будто даже узнавал ара- мейский язык. Выход из этого состояния был мучителен. — Боже милосердный, как они сильны! — ужасался Алексий. Но предпочел дождаться естественного конца приступа, нежели обращаться за помощью к медикам — они же ничего не понимают! Он был уверен, что врачи спишут все на эпилепсию. 8 Потом наступила осень. Дела Алексия по-прежнему шли хорошо: апологеты новой религии стали появляться даже в других странах. Стал выходить толстый глянцевый жур- нал, объединяющий единомышленников со всего мира. Храм был достроен, золотой купол его блестел на солнце в ясную погоду, затмевая золото листвы. А в хмурые дни врезался своим единственным крестом, знаменуя едино- го Бога, в грозные небеса, будто бросая вызов всем суще- ствовавшим ранее ценностям и устоям. Новая вера рас- ползалась по свету, дерзко конкурируя с традиционной. У последней в этой борьбе были веские, но исключитель- но духовные аргументы, а первая с легкостью перевеши- вала их, опираясь на солидную финансовую составляю- щую, не говоря уже о том, как красиво умели говорить неосвященники. Это было что-то невероятное: нововеры претендовали на строительство своих часовен на терри- тории всех сколь бы то ни было значимых социальных и промышленных объектов — стяжали средства и щедро делились с угнетенными, обращая их души к Богу. Даже официальные структуры — правоохранительные орга- ны или министерство здравоохранения — перестали со- противляться и соглашались на предложения построить храмы «профильных» святых на своих землях. Не отка- зывались от архитектурных подарков и муниципальные власти. Недавно в одном из старейших городских парков был заложен храм во имя очередного новоправославно- го мученика, которым было несть числа. Алексий активно привлекал к работе Дашу — он на- значил ее редактором регионального раздела новоправо- славного журнала «Веруйте — и обрящете». Ее присту- пы больше не повторялись. Но она еще не оправилась от испуга и выглядела смиренно-приглушенной, словно ушедшей в себя. Она изменилась: даже дома прятала во- лосы под платок, перестала шутить и почти никогда не улыбалась, стараясь все свободное от работы мысли вре- мя тратить на молитвы и физический труд. Чтобы не ду- мать и ни о чем не вспоминать. Однажды, придя утром к храму, Даша почувствова- ла, что ей что-то мешает войти. Хотелось развернуться прямо у входа, но она пересилила себя и переступила порог дома Божия. Даша поделилась своими страхами с Алексием. Он прочел над нею молитву, и отлегло. Но подобное стало случаться все чаще и чаще, буквально каждое утро. В храме всегда было много старух — паствы, пытав- шейся замолить грехи на пороге биологической смер- ти. Для многих из них спасаться было уже поздно: всю жизнь грешившие и даже приходившие в церковь сво- дить свои болячки на других, они не заслуживали мгно- венного прощения. А Даша любила молиться, когда было меньше всего прихожан. С тех пор как Алексий был рукоположен в настоя- тели нового прихода, изменилось многое. Теперь у него в подчинении было с десяток послушников и несколь- ко молодых священников. А на Даше лежала ныне це- лая гора обязанностей — от редактуры журнала до ве- дения бухгалтерии. Посторонним людям Алексий свою казну ни за что бы не доверил. Не щадя себя, Даша за- держивалась допоздна, целиком отдаваясь работе. Она не силилась понять, что гнетет ее, в чем причина этой всевозрастающей тяжести на сердце. И объясняла это себе лишь недостаточностью веры. — Помоги мне, Господи,— просила она тогда.— Вера во мне не крепка. Укрепи, наставь на путь истинный… Однажды, припозднившись, Даша так усердно мо- лилась, упав на колени перед алтарем, так долго, что у нее закружилась голова и она потеряла сознание. Во- круг не было ни души, только иконы. И ей привиделся сон. Вкрадчивый голос шептал ей на ухо: — Думаешь спрятаться здесь? Все заборы одинако- вы! А церковные стены — греху не помеха. Тем более эти. Люди поймут все «правильно». Когда она очнулась, ее вывернуло на пол, выложен- ный белыми мраморными плитами. Даша смотрела пе- ред собой и не могла поверить произошедшему, не то- ропясь на этот раз хвататься за тряпку. Она вошла в ступор, сидя на коленях, и так бы и осталась сидеть до утра, если б в храм зачем-то не вернулась одержимая прихожанка Ульяна Ефимовна. Она, кажется, забыла здесь свой зонтик. — Ну что, голубушка, нагулялась? — дружелюбно сказала старушка.— Ничего, все хорошо будет. Батюш- ка у нас добрый. Не одну такую, как ты, пригрел. Сколь- ко уже неделек-то?.. 9 Дарья не знала, куда ей деться от глаз людей, несмо- тря на то, что ничего пока не было заметно. А неделек-то было уже много. Ей хотелось покончить с собой — так тяжела была ее печаль. Особенно гнусно было смотреть на Алексия, который, когда до него дошла молва о его «прислуге», по обыкновению своему нахмурил брови. Он сделал вид, что ребенок не его, да никто и мысли такой не допускал. Пожалуй, правде никто бы и не поверил. На самом же деле, узнав, что у него родится преем- ник, Алексий сдерживался изо всех сил, чтобы не по- казывать радости. А когда заперся наконец в своем ка- бинете, порхнул, словно птаха, за стол и, как ребенок, мечтающий о воздушном змее, воздел свои голубые гла- за к потолку, представляя, как все это будет… Будет то, что, как он думал, уже никогда с ним не случится. И ни на минуту не задумался, каково сейчас Даше. А она тем временем бродила по городу, закутавшись в цветной павловопосадский платок, подаренный ей на именины Катериной. Девушка с потерянным взглядом. Ее тянуло к железнодорожным путям, возле которых прошло ее детство. Когда ей было плохо, когда ее оби- жали или не понимали, она часто убегала на вокзал и подолгу смотрела на поезда. Даша поднялась на пешеходный мост над путями. Облокотившись о перила, стала вглядываться вниз, в черную копоть на шпалах и щебенке, копившуюся года- ми. Вслушивалась в тоскливые гудки паровозов и звуки двигающихся составов. Пока у нее не мелькнула спаси- тельная мысль. Но она тут же отмела ее, наверняка зная, что не решится. Не решится убить жизнь — ни свою, ни чью бы то ни было, включая ту, которая внутри. В лицо ей дул сырой теплый ветер, развевая выбившиеся из- под платка волосы. И снова на миг показалось, что все будет хорошо, все будет кончено — нужно всего лишь сделать одно движение… Дашу вывел из этого железнодорожного транса по- дошедший к ней полицейский. — С вами все в порядке? — спросил он, дотронув- шись до ее плеча.— Прыгать не собираетесь? Она посмотрела на него мутными глазами и покача- ла головой. — Нет, я… просто люблю смотреть на поезда. Правоохранитель с любопытством разглядел ее пра- вильное бледное лицо. — Что-то я раньше вас тут не видел. Давайте-ка про- вожу вниз на всякий случай,— сказал он.— Где вы жи- вете? Даша назвала район. И добавила: — Возле храма. Я работаю в храме. — А… понятно,— протянул он.— Медитировали? — Что-то вроде того,— усмехнулась Даша. — И все-таки не нужно здесь стоять. Вы людей сму- щаете. Один парень внизу решил, что вы собираетесь покончить с собой. Если честно, увидев вас, я то же са- мое подумал. Даша взглянула в молодцеватое честное лицо поли- цейского, и ей вдруг очень захотелось все ему расска- зать. Все, что сделал с ней «святой отец». Она была уве- рена, что этот человек ей поверит. В конце концов, это наверняка можно будет доказать, сдав соответствующие анализы. Но потом она передумала: что ей это даст? Ну загубит она карьеру Алексия — и что? Ей-то уже все равно не помочь. Так зачем же плодить зло? Алексий вспомнил о Дарье, спустившись с небес, ког- да уже смеркалось. Нянюшка из детской комнаты приве- ла за руку Сашеньку, спрашивая, почему мать за ним не пришла и что делать с ребенком. Взглянув на невинное лицо малыша, батюшка заподозрил неладное. — Когда ее в последний раз видели? — спросил он, встав со стула. — Днем еще ушла. Так что с младенцем делать? — Оставляй его, сестрица. Я отвезу его домой. 10 Оставшись один на один со спокойным малышом, кото- рый занялся листанием Священного Писания с черно- белыми картинками, Алексий переменился в лице. — Что твоя мать задумала? — бормотал он, наби- рая ее номер. Сотовый Даши долго молчал, пока наконец на том конце мира не раздался тихий и печальный голос его хозяйки. — Где ты, Даша? Что случилось?! — взволнованно спросил Алексий. — Я уже рядом,— ответила она. — Что ты сделала?! — накричал на нее Алексий, ког- да она грустно вошла в комнату, притворив за собой дверь.— Ты хоть понимаешь, что натворила! Его глаза метали молнии. А Даша едва держалась на ногах. И он готов был разорвать ее на куски. В тот мо- мент Даша мечтала об этом. Но знала, что это несбыточ- ная мечта — никто и ничто не оборвет ее жизнь здесь и сейчас. Не собираясь ничего объяснять, Даша отвернулась — она не хотела даже смотреть на него. Лицо Алексия пе- рекосилось от боли, и он, не сдержавшись, залепил ей пощечину. Такую мощную, от всей души, что Даша от- летела к стене. А потом обернулась и… расхохоталась. Мир в глазах священника покачнулся и помутнел. — Над чем ты смеешься? — спросил он, подходя к ней, наступая. — Это не я,— сказала она, чувствуя, что еще нем- ного — и ее мозг откажет, откажется воспринимать эту чудовищную действительность.— Это они. И когда Алексий убрал волосы с ее лица, он уви- дел слезы на ее щеках. До этой секунды он готов был ее убить — пусть даже на глазах затихшего ребенка, испуганно смотревшего на взрослых и порвавшего от страха одну из библейских страниц. Но когда Алексий увидел лицо Даши, то понял, что не сможет причинить ей вреда,— это было лицо мадонны. Безгрешной, не- порочной, великомученицы. С таких только иконы пи- сать! — Убирайся к черту! — сказал было он, опустив руку. Но когда Даша оправилась и засобиралась, прегра- дил ей дорогу. — Куда ты пойдешь? — грубо сказал он.— Перено- чуй еще одну ночь у меня, утро вечера мудренее. Рассудок Даши словно помутился. Она ничего не за- мечала вокруг себя. Ей нанесли смертельную обиду, и она ее проглотила. «Сама виновата»,— думала она, ведя ребенка за руку к машине, а потом — укладывая его спать, напевая ти- хую песенку, отзвуки которой Алексий слышал на пер- вом этаже. Даша подсознательно чувствовала: если сей- час начнет думать обо всем случившемся, то сойдет с ума. Поэтому пребывала в другой реальности, будто бы во сне. А вечером, когда мыла детскую миску, ее снова за- тошнило, она побежала в ванную, чуть не сбив Алек- сия в коридоре. Он остановился у двери ванной. Хотел войти, но не решался. В нем боролись разные чувства. И последнее, которое называлось совестью, так больно резануло, что у него защемило сердце. Когда Даша вышла наконец из-за двери, священник пал к ее ногам и, целуя ей подол юбки, заплакал: — Прости меня… Почему ты не сказала мне?! Я ду- мал, что ты совершила этот тяжкий грех. Я подумал о самом страшном… А Даша смотрела перед собой отсутствующим взгля- дом и чувствовала, что в ней рождается ненависть. Это было новое для нее чувство. И пока его было достаточ- но, чтобы бесы, живущие в ней, насытились и на время угомонились. «Теперь я точно знаю, что они есть»,— подумала она. 11 Аскеза Дарьи продолжалась три долгих года. За эти годы Алексий раздался в плечах и отрастил животик, заметный даже под черной рясой, в которой он теперь по-хозяйски расхаживал по городу. Со своими бород- кой и длинными, до плеч, рыжими волосами, собран- ными в хвост, он выглядел внушительно. Как говорит- ся по-простому, ряху отъел. Чего нельзя было сказать о Даше. С трудом управляясь с детьми и всем хозяй- ством, традициями и молитвами и все равно получая от Алексия одни понукания, всегда с повязанными ко- сынкой светлыми волосами, она была худющей и блед- ной до прозрачности. Сердобольная старушка из сосед- ней многоэтажки всем на лавочке рассказывала, что у Даши «одни глаза остались в пол-лица» и что «поп ей житья не дает». Но люди не слушали сумасшедшую бабку, которая все время глупости болтает да несча- стья пророчит. Постоянно воспитывая Дашу, Алексий и впрямь пе- регибал палку — все это было бы, наверное, очень хоро- шо слышно сквозь тонкие стены их квартиры. Но с одной стороны соседей у него не было — квартира была край- ней в доме. А квартиру с другой стороны взяли в ипоте- ку молодожены, которые через месяц развелись, и начав- шийся было у них ремонт надолго прекратился. Проходя мимо их дома и глядя на окна, люди, живу- щие рядом, знали: там живет священник-нововер. Но дальше этого знания дело не шло. Разве что соседские мальчишки, пошло шутя, дразнили Дашу попадьей. Воз- можно, за длинные юбки, которые она носила. Но одна- жды она остановилась и так на них посмотрела, что тем стало не по себе — с тех пор сорванцы говорили о Даше лишь за ее спиной. Нельзя сказать, чтобы Алексий сам вел себя безуко- ризненно, но считал, что имел право поучать Дашу. Он над ней уже как следует поработал, но власть над чужой душой застила ему глаза — захотелось большего. И од- ному лишь дьяволу известно, как при всем при этом он продолжал оставаться священником, как молва о том, что он содеял, не дошла до людей. Быть может, легион имел силу затыкать людям уши и рты? Например, одна вздумавшая настучать на Алексия прихожанка по дороге в храм наступила на ржавый гвоздь, после чего два месяца пролежала в больнице и благополучно почила в бозе, не успев и рта раскрыть. А Ульяна Ефимовна, узнав об очередной беременно- сти Даши, увидела сон, в котором узрела Агнца Божия с изогнутыми рожками, который велел прикрывать неза- конное чадо до следующего знамения. Которое, кстати сказать, так и не снизошло. Впрочем, Ульяна Ефимовна на батюшку ни за что бы не подумала — слишком уж на- божной была. Если бы только третий сын Даши не был так сильно похож на отца. …То из окна лились богослужебные песнопения, то слышна была самозабвенная молитва, то детские визги, а порой и совсем не богоугодная ругань, ежели батюш- ка брался учить распутницу уму-разуму. Все-то эта ду- реха делала не так: то квас поставить не могла, то тесто у нее на куличи не подходило, то ужин к его приходу не успевала приготовить и дом за детьми как следует при- брать. Зато Священное Писание наизусть знала и мо- лилась усердно — тут уж не придерешься. Да только вот беда — на лицо была симпатичной, поэтому даже в храме мужики на нее пялились. Был один прихожа- нин, частый гость в их приходе, который начал Дашу потихоньку подзуживать: негоже, мол, чтобы к тебе, молодой, так относился этот попик, возомнивший себя чуть ли не богом. На что Даша подбородок задрала по- выше и с достоинством ответствовала. Алексий тогда просто взбесился и отыгрался, естественно, на Даше, дома, где никто этого не видел и не слышал. Но до лю- дей подобные слухи тоже не дошли. А мужичка-прихо- жанина вскоре сбила пьяная дамочка на «лендровере». Прямо у врат храма. Алексий очень ревновал свою возлюбленную. Не- смотря на то, что Даша о самой возможности измены не задумывалась. Она всецело была поглощена рабо- той, домашними заботами и молитвами о спасении души. Но когда Алексий смотрел на ее лицо, осененное боже- ственным вдохновением, тело ее в аскетическом поры- ве искупить трудами и смирением все грехи, свои и по- томков до седьмого колена, в ее синие глаза… Ее глаза беспокоили его больше всего — в них он проваливал- ся, как в бездну порока, и уже не мог вынырнуть без по- мощи дьявола. Все ее движения и даже бездвижие ее во сне вызывали в нем грязную похоть. И, учитывая то, что он знал о ее прошлых жизнях, Алексий ненавидел Дашу за вызываемые ею чувства, ненавидел всем своим существом. Поначалу он боролся с этой злобой внутри. Но потом смирился. Точнее, сдался. Но винил в этом не себя, а ее. И бесов, сидящих в ней. А потому не считал зазорным всячески ее унижать. И это возбуждало его еще больше. Бывало, так заходился, что забывал о де- тях, которые могут услышать. А утром, как ни в чем не бывало, и даже с удвоенным вдохновением, выслушивал исповеди беременных и не очень грешниц и прочих при- хожан. Вел службу и читал проповеди — слова брались из ниоткуда, то есть «свыше». Ему помогала сила люб- ви — к падшей женщине. Только Даша не была Марией Магдалиной, да и он не был Господом Богом. А потому Алексий прощал себе некоторые слабости — вроде чревоугодия в виде обильных возлияний и обжорства по окончании постов. Разговляться Алексий любил пышно. И даже в такие праздники, как, например, День знаний, когда в городе запрещено было продавать спиртное, мог надраться ка- гором, благо его в круглосуточных иконных лавках ново- веров, напоминающих мини-маркеты, можно было при- обрести в любое время. Об этом-то упорно боровшийся с пьянством мэр города и не подумал… Посты они с Дашей соблюдали все без исключения. В воскресенье работала только Даша — доделывала украдкой то, что не успевала в будни и в субботу. Сле- дила за меню и напоминала батюшке о том, какого свя- того нынче день. Даже у православных что ни день, то праздник. А у новоправославных поводов как к аске- зе, так и к праздности было еще больше. Каждую не- делю Даша представляла батюшке смету о суммах, по- траченных на продукты и вещи первой необходимости для прихода и для дома. До того как стать священником, Алексий ведь был предпринимателем и научился береж- ливости, учету и контролю. Теперь он учил этому Дашу. Не то чтобы Даша совсем не думала о том, как она живет. Но всеми силами души старалась не думать. Она точно знала, что еще при жизни попала в ад. Но ей некуда было деваться, и она убедила себя в том, что надо занимать все свое время делами, постепенно и усердно вытравлять из себя темные силы. После того припадка, случившегося в день ее — и только ее, как ей теперь казалось,— грехопадения, Даша до ужаса бо- ялась, что они набросятся на нее снова. А потому бук- вально ни на шаг не отходила от Алексия. Долгое время она видела в нем свое спасение и поддержку, безого- ворочно подчинялась и верила всему, что он говорил. Но сомнения, как это и должно быть, закрадывались и постепенно накапливались в глубоком подсознании, а накопляясь, начинали напирать. И то относительное забвение, которому способствовало постоянное физи- ческое напряжение, постепенно давало червоточину. Не хлебом единым сыт человек, так и не страданием единым человеческим насыщаются бесы, борющиеся за его душу. Однажды захотелось им разносолов… 12 Суп показался Даше отвратительным. Она не могла по- нять, что с ним не так. Наверняка престарелая тетка Алексия, которую попросили посидеть с детьми на вре- мя их поездки на кладбище в Радуницу, опять сварила свою излюбленную бурдомагу во вчерашнем курином бульоне, разбавив его кипяченой водой, чтобы не был слишком жирным. Дети отказывались есть эту мешан- ку. Даше пришлось готовить им другой суп. Она стара- лась не сердиться, несмотря на ноющие ноги. Старалась, но не могла. Когда она перелила кислое молоко в алюминиевую ка- стрюльку и зажгла конфорку, чтобы приготовить творог (на готовые творожки и йогурты, продававшиеся в ма- газине, у малышей была аллергия, к тому же у новове- ров было принято употреблять в пищу преимуществен- но «здоровую», «живую» еду, а не консервированную дрянь), по квартире разнесся сверхнеприятный запах. Как будто внезапно сдохла и прокисла мышь. Да какое там мышь! Целая кошка! Творог не удался — молоко было слишком перекисшее. Кухонные запахи сводили Дашу с ума. Она больше не могла выносить этой вони, этой жары, этого визга и бесконечного кружения по комнатам, этого беспорядка, тесноты, усталости и обид, обид, обид… И хотя она сти- рала их, словно брызги и крошки с обеденного стола, они не исчезали, а просто перекладывались на жесткий диск долговременной памяти. Постепенно они форми- ровали протест: сначала были смутные догадки, потом пришло осознание произошедшего. Ее сознание слов- но пробуждалось от долгого мучительного сна. Алек- сий не был святым и не мог ей помочь. Вся эта аскеза, с ним или без него, не могла быть ей полезной. Даша за- блуждалась в том, что этот человек — ее спасение. Те- перь она это понимала. И ее бесноватость тоже никуда не исчезла, просто приглохла на время. Если они, ко- нечно, вообще существовали, эти бесы. И это не плод ее (или его?) больного воображения. А что теперь? У нее было трое детей, причем двое — от батюшки! Погодки. Два года и год. Это ли не кошмар? Неудивительно, что Даше пришлось выучить наизусть Священное Писание и довести себя до истощения, что- бы не думать об этом. Только бы не оставить им ни од- ной лазейки! От этих внезапно обрушившихся мыслей Дарье стало дурно, и она в изнеможении присела на стул. «Все, больше не могу,— сказала она.— В конце кон- цов, я еще молода, чтобы хоронить себя заживо». Даша готова была плюнуть на убегающее молоко и на шаливших детей. Но поймала себя на мысли, что по инерции продолжает думать обо всем сразу и готова со- скочить со стула, чтобы приняться за свои каждоднев- ные обязанности. И вдруг услышала смех изнутри себя. Они смеялись! Дети? Нет. Те, живущие внутри. Они забавлялись тем, до чего она докатилась. Дарья подошла к зеркалу… Это был слишком усталый взгляд для молодой женщины. Слишком озабоченный. Как у старухи. А эти черти сме- ялись над ней — противным визгливым торжествую- щим смехом! «Ах вы сволочи…» — А ну, замолчите! — замахнулась она на детей. Старшие тут же умолкли, испуганно глядя на мать. А младший жалобно расхныкался и схватился за мами- ну юбку. — А ты чего расселся, нелюдь? — напустилась она на Алексия.— Возьми да помой кастрюльку, раз моло- ко убежало. Не то так и будет вонять. Я больше палец о палец не ударю, чтобы поощрять твою лень-матушку! Алексий вскочил. Но не в ярости, а от неожиданно- сти. Раньше Даша никогда себе такого не позволяла. Совсем страх потеряла! Он растерялся, не в силах по- добрать нужные слова, и некоторое время просто смо- трел на нее. В унылой длинной юбке и повязанном поверх перед- нике, еще больше утончающем ее талию, с одной ру- кой, упертой в бок, и с потрясающе красноречивой тряп- кой во второй, с худыми скулами на бледном сердитом лице — Дарья была великолепна. Она напомнила Алек- сию картину времен Средневековья. И у него вдруг со- рвало крышу. — Давай запрем детей в их комнате,— вдруг схватил ее за руки Алексий, притянув к себе.— Давай закроем- ся в ванной! Прошу тебя… Но Дарья вдруг рассвирепела и со всего размаху за- лепила ему по лицу вонючей мокрой тряпкой. — А иди-ка ты к черту! — заявила она.— Извраще- нец проклятый… И, отшвырнув орудие своей защиты в сторону, куда попало, вышла из кухни. 13 Даша помнила, как однажды в детстве, когда она силь- но испугалась ночного кошмара и начала бояться темно- ты, ее водили к бабке, сливающей порчу, испуг и сглаз на воск. Перед ее глазами до сих пор стояли эти страш- ные скукоженные лепешки воска, растопленного, а по- сле вылитого в холодную воду. При наличии фантазии в них можно было различить то огромного медведя, то страшную птицу, то фантастическое чудище с хвости- ком. Когда Даша решилась разыскать ту самую бабуш- ку, оказалось, старуха давно померла. Конечно — ну не жить же ей вечно! Знакомые посоветовали Даше другую, якобы очень сильную ведунью. И она поехала к ней в глухомань, тай- ком от Алексия, оставив детей под присмотром Катери- ны. Чтобы еще раз почувствовать то странное тянущее головокружение во время процедуры снятия порчи, буд- то из нее вытягивают невидимую металлическую спи- раль или выкручивают энергетический болт. Даша нашла деревенскую ведьму. Колоритный поко- сившийся домик стоял, как водится, у перекрестка. Во- круг даже собаки не лаяли, а соседи обходили сторон- кой, чтобы ненароком не наступить в лужу, потому что на дорогу старая карга свои и чужие болячки сливала. Но зловещая старушенция ничего особенного не сде- лала — как обычно, начала водить туркой с расплавлен- ным воском над Дашиной головой. Шептала разные безо- бидные молитвы. Даша чувствовала неопределенное: то легкое головокружение от соприкосновения с чужой энергетикой, то жжение в висках, то необычайную пу- гающую пустоту. И тот самый выкручивающийся болт. На втором сливании бабка начала зевать. Да так за- зевалась, что не смогла дальше молитву читать. Она ска- зала, что это наверняка порча. И попросила прийти на следующий день. Назавтра Даша снова приехала к ней одна на при- городном автобусе. Сказала Алексию, что должна схо- дить к врачу по женским делам. Бабка волочила отни- мающуюся ногу. Старуха объяснила, что такое бывает, когда сливаешь сильную порчу, сделанную «на смерть». В тот сеанс она тоже зевала, но довела дело до конца. А когда Даша приехала в следующий раз, бабули не оказа- лось дома — соседка рассказала, что ее отвезли в город на скорой. Через неделю старуха скончалась. Говорят, ей было уже за девяносто. Никто не удивился ее смерти. Алексий, прознав, чем в свободное время занимает- ся его «послушница», задал ей запоминающуюся треп- ку. Катерина все-таки проболталась о ее визитах к сни- мательнице порчи. — Мало тебе? Мало тебе греха?! — орал он в иссту- плении. Он был взбешен ее поступком и чуть было не убил вгорячах. Но когда замахнулся на нее своим тяжелым кулаком, от которого Даша молчаливо и безответно за- городилась одной лишь ладонью, вдруг услышал насмеш- ливый шепоток, исходивший словно изнутри него само- го: «Только по лицу не бей. Ты же все-таки батюшка…» И Алексия обуял ужас — такой сильный, какого он не испытывал, пожалуй, с детства. По спине побежал озноб, природу которого он не смог бы себе объяснить. И он отпрянул от Дарьи. — Я слышу их! — сказал он, сверкая глазами. — Кого? — Чертей этих твоих. — Да ты просто сумасшедший! — крикнула ему в лицо Даша и закрылась с детьми наверху, опасаясь еще одного приступа гнева Алексия. Таким Даша его еще никогда не видела. Обычно спо- койный, уравновешенный и уверенный в себе и своих словах, как в существовании Бога, в правильности пути, по которому Он его ведет, теперь Алексий словно вмиг потерял нить своего существования, опору под ногами и силу веры. Он почувствовал себя покинутым и про- клятым небесами. Шатаясь, держась за стены, едва до- брался до кресла, рухнул в него и зарыдал, как ребе- нок. А они смеялись над ним — и он слышал, как они смеялись. Был день, за окнами светило солнце, прида- вая окружающему пространству оттенок привычности, обыденности, благополучия. Но он-то знал: когда на- ступит ночь, эти потусторонние голоса уже нельзя бу- дет списать на соседей. В воздухе определенно что-то витало. Пространство вокруг потрескивало. У Алексия было ощущение чьего-то присутствия рядом. И это не- что было совсем не от Бога. 14 Со страхом Алексия Даша познакомилась в тот день, когда они вместе решили навестить его тетку. Ту самую, что варила отвратительный суп. Престарелая женщина жила в ветхом домишке и по старинке вела свое скуд- ное хозяйство: огород в три сотки, псина неизвестной породы у ворот, дюжина прикормленных кошек, уборная на улице, колонка за воротами и летний душ на шпаль- ных сваях с ржавой бочкой на крыше. С некоторых пор деревянная душевая кабина слегка покосилась, у нее прогнила одна доска в полу. Пока жив был дед, он чи- нил настил. Но уже лет восемь вместо этого хозяйка ис- пользовала капустные листья. Когда подгнивали, убира- ла старые, подкладывала новые — чтоб было приятнее стоять. …Это были развратные, похотливые желания Алек- сия. Здесь, в этом полутемном, полугнилом душе он брал жену, как грязную девку. И чувствовал возбуждение от своего греха. Но винил во всем Дашу. Она же была не против? Ну что такое значило ее «не надо» при входе в это завораживающее воображение строение? Здесь, бу- дучи маленьким мальчиком, Алексий прятался за пере- городкой-переодевалкой, сидел тихонько на корточках и думал о запретном. Все наши желания рано или позд- но, так или иначе воплощаются в реальность. На треугольной полочке в углу душевой, как обычно, лежали мыло, мочалки и шампунь. Тетка, как и прежде, выкладывала пол капустными листьями. Алексий поставил Дашу на колени. Он взял ее лицо в свои ладони и намеревался получить высшее наслажде- ние от осознания своего превосходства… Как вдруг от- куда-то сверху, с потолка, как кусок мертвечины, тяже- ло и холодно шлепнулось ему на пальцы что-то мерзкое, шевелящееся. Очень быстро шевелящееся. Оно призем- лилось совсем рядом с Дашиным лицом, недалеко от ее рта, от щеки, но не дотронулось до нее своими кишащи- ми щупальцами, опустившись на его пальцы, которые он тут же отдернул. Счастливица Даша даже не успе- ла понять, в чем дело, когда Алексий издал душеразди- рающий вопль и задергался всем телом, будто его кину- ли в аду на раскаленную сковородку. Она поднялась на ноги и только тогда заметила, что несчастный ее духов- ник дергает правой рукой, как одержимый. Вокруг его безымянного пальца, словно обручальное кольцо, обви- лась жирная липкая многоножка, которая упорно не хо- тела его отпускать. Наконец он, не по-джентльменски вскрикивая от омерзения, стряхнул ее на пол, и она уго- дила ему на ступню. Тогда Алексий начал дергать ногой, рискуя задеть Дашу. — Что ты стоишь, дура? — орал он.— Сделай что- нибудь. Она меня за палец укусила. Она меня сожрет! И вот тогда Даша по-настоящему обиделась… Ее лицо словно окаменело и побелело. А потом она нето- ропливо наклонилась, подняла с полу свежий капуст- ный лист и раздавила уже слетевшую к тому времени с ноги Алексия многоножку, размазав ее по светло-зе- леной поверхности плотно уложенного капустного по- крытия. Возня утихла. И воцарилась тишина. — Ты ее убила,— ошалело заявил Алексий. — А надо было оставить ей жизнь? — спросила стоя- щая перед ним Даша, мокрая, голая и блестящая. Спро- сила с оттенком едкого сарказма. — Ты убила эту тварь! — повторил он. И смотрел при этом на Дашу, как на черта. А Даша смотрела на него с отвращением. Без слов зашла за перегородку, где на крючке висела их одежда, и взяла большое банное полотенце. Молча она приня- лась вытираться. Алексий смотрел на нее, побежден- ный многоножкой и морально уничтоженный. Просто смотрел на ее тело. И ему мерещились лоснящиеся змеи, кобры с чешуйчатой кожей… О чем она дума- ла, ему было неведомо — возможно, ни о чем она и не думала. Ведь он столько времени потратил на то, что- бы зомбировать ее, сделать ее своим личным ангелом во плоти. Но Даша, тем не менее, думала. Возможно, только сейчас она и начала думать трезво. Возможно, только здесь, в этом адовом месте, почувствовала себя человеком, достойным уважения. В то время как об нее вытирали ноги. Даша вышла первой, оставив его одного в полутьме. И Алексий начал быстро-быстро одеваться, боясь оста- ваться в одиночестве. — Ну что — измылись? — спросила довольная ред- ким гостям тетушка, которая уже почти ничего не сообра- жала из-за своего склероза. Она была уверена, что вышла на пенсию в прошлом году, а дед не умер, просто огород поливает или пошел за сигаретами. Тем не менее, за деть- ми она следила хорошо — у нее было отличное зрение. Племянник был готов ее убить. Никогда, никогда больше он не придет к этой старой ведьме! Но вовре- мя взял себя в руки, вспомнив, что он все-таки батюшка. И все же не отказался с расстройства выпить тетуш- киной самогонки, чистой, как слеза. А потому на обрат- ном пути попросил Дашу вести машину. Даша водила уверенно и аккуратно. Но Алексий так неуместно начал высказывать свое недовольство ее ра- ботой в храме, что Даша снова вышла из себя. В послед- нее время с нею это часто случалось. Железнодорожный переезд, к которому они прибли- жались, не был оборудован шлагбаумом. Трое ребят на заднем сиденье расшумелись в своих детских креслах. В ушах у Даши стоял такой гуд, что она не услышала ни звонка, предупреждающего о приближении соста- ва, ни резких сигналов тепловоза. Вылетев на железно- дорожные пути, «лексус» заглох и напрочь отказывал- ся заводиться. Внезапно умолкший Алексий запаниковал, пытаясь расстегнуть ремень. Но не смог — замок заклинило. Он обернулся к замолчавшим детям, силясь достать до их ремней, чтобы освободить хотя бы их. Но понял, что не успеет. — Даша! — заорал он, видя, что она бесполезно му- чает замок зажигания.— Даша!!! Поезд приближался. Он был уже совсем близко. Ма- шинист ударил по тормозам, зная наверняка, что за та- кой короткий отрезок пути остановить состав невоз- можно. Он отчаянно подавал визгливые, рвущие мозг сигналы. Даша и не пыталась выбраться из машины, хотя сво- бодно могла это сделать: она знала, что не бросит сво- их детей — лучше умрет вместе с ними. В тот миг, когда раздался толчок и страшный лязг, боль пронзила все тело Алексия — тепловоз врезался в автомобиль с его стороны. «Хорошо жил батюшка,— услышал Алексий чьи-то слова.— На такой машине разъезжал…» «А эту девушку я знал,— отвечал кто-то.— Она ра- ботала в храме. Однажды мне показалось, что она хочет броситься с моста…» А потом случилось нечто странное: оранжевый — цвета жилетов путейцев — птеродактиль с узловатой шеей и перепончатыми голыми крыльями появился пе- ред лобовым стеклом. Он расставил лапы, ухватил сво- ими страшными, будто изуродованными артритом когтя- ми крышу автомобиля и вырвал его из-под поезда. Время повернуло вспять, будто запись отмотали назад. Смятый автомобиль с противным скрежетом распрямился. Даша мягко остановилась у железнодорожного переезда, про- пуская идущий состав. Померещилось? Алексий уставился на Дашу: — Мне это показалось? Я что, схожу с ума?! — Нет, Алексий. Ты просто пьян в стельку,— сказа- ла она. — Ты потешаешься надо мной? — спросил он. — А что ты хочешь услышать? Что мы только что умерли все впятером под этим поездом? — Ты заключила сделку с дьяволом, который дал тебе множество жизней! — закричал он. — Возможно, несколько своих жизней я только что растратила на тебя и детей. — Кто тебя об этом просил?! — Мне показалось, ты попросил,— заявила она. Длинный, многовагонный товарный состав с моно- тонным стуком долго ехал мимо. В тот день они больше не разговаривали. 15 Алексий давно чувствовал неладное. Уже третий раз за вечер он подходил к Даше с видом побитой собаки, пред- лагал свою помощь по дому и просил простить его за вче- рашнее. За очередное вчерашнее, которым конца не было, и Даша уже и не помнила, что же конкретно было вчера. Алексий постоянно твердил, что спас ее. И Даша по- верила. Поверила тем быстрее, что хотела забыть свой страх, свое одиночество, свои кошмарные сны. Она от- крылась этому человеку. Она искала в нем утешение и надежду. А он воспользовался этим. Сначала он дейст- вительно считал, что помогает ей. И его слова были ис- кренними. Но вскоре им начали руководить корыстные цели, сработали низменные человеческие инстинкты. И невзирая на опасность загубить свою душу, он ныр- нул в этот омут. Даша, вроде бы ничем с первого взгляда не примеча- тельная, затягивала как трясина. Как темнота, в которой что-то шевелится. Тем сильнее было притяжение этой темноты, чем неведомее казались грехи того инферналь- ного существа, которое в ней обитало. Алексий знал: оно красивое. И сладострастное. Но одно маленькое послабление обычно приводит к еще большему захвату свободы. Именно этого боялся Алексий, удерживая Дашу в жестких рамках, в кото- рые сам же ее и загнал — обманным путем, играя на ее страхах. Да, сначала он и вправду пытался помочь. Но потом ему захотелось власти, полной и безграничной, над женщиной, которую он любил. В глубине души Алексий отдавал себе отчет в том, что делает. Но глу- шил в себе голос совести и правды. Он жил в оболочке, которая защищала его ранимую душу от ожогов реальности. Но однажды все должно было кончиться, это он понимал так же хорошо, как то, что однажды умрет и станет пищей для червей. И чем дольше все это продолжалось, чем толще становилась его защитная оболочка, чем строже было воздержание Дарьи от земных наслаждений, тем непредсказуемей и яростней должен был оказаться неизбежный прорыв этого кокона. Время шло, страх забывался и отступал. Даша пони- мала все яснее: происходит что-то неправильное. Нельзя так жить, потому что это не жизнь. Более всего ее отрез- вляли обиды, которые незаслуженно наносил Алексий, стараясь сохранить то, чего добился, как он считал, кро- потливым трудом. Но Даша больше не верила ему безо- говорочно, как раньше, не стремилась укрыться в его жизни от себя самой, от своих бесов. Возможно, она давно перестала верить, что они вообще когда-то суще- ствовали. Но конец превзошел все тяжкие ожидания Алексия. Она просто сбежала — с тремя детьми и с чужим муж- чиной, который давно предлагал ей свое «политическое убежище». Этот человек не верил ни во что. Он называл себя безбожником.