Кокон

      Кипячение, варка, жарка. Жидкости бурились, запах еды звучал в воздухе. Нервно сгрызались ногти, теребились пальцы, закусывались губы, сердце колотилось с такой силой, что на грудине оставались синяки, взгляд бросался то в окно, то на входную дверь. Шел десятый час, а сын не возвращался домой.       — Ичиго, поздно уже, Казуи так и не пришел, — нервно трясла ногой Орихиме.       — Он у нас будущий синигами, ученик академии душ, не стоит волноваться, — перелистнул Куросаки страницу новой японской газеты, напрягая межбровь.       «Ученик. Синигами. Сообщество душ. Триклятое Сообщество душ, будь оно проклято» — Орихиме ненавидела чертого короля, синигами, всех капитанов — каждый из них отбирал то, что она любила. У неё забрали сына, не спрося, буквально оторвали от груди, едва он научился говорить, едва научился кататься на велосипеде, отняли, вырвали, выкрали. Ичиго и его семью такой вариант очень устраивал. И Орихиме промолчала, как и подобает верной жене, проглотила обиду, ком не разжевав, проталкивая по глотке с удушающей дисфагией. Сообщество отняло сына, отобрало брата, изувечило душу войнами, изуродовало сердце болью. Брат, сын, сама она и… он. Убили его. Убили её. Кого ещё вырвут из сердца, от кого ещё заставят отказаться, кого ещё не успели погубить?       — Ты права, я отправлюсь на поиски, поищу его.       Куросаки ушел. Он всегда уходил. А она просто была рядом, как удобная подушка, как удачно найденная монетка на улице, как личная кукла, готовящая, убирающая, ложившаяся под него, когда муж пожелает. Выполняла все, что он захочет, что скажет сделать, как и подобает верной, любящей жене. Однажды муж сказал, что хочет ещё ребенка. От подобного желания Орихиме затошнило, едва не вырвало просьбой мужа. Зачем ей ещё ребенок? Чтобы и его отобрали? Или она попросту не хотела ребенка от Ичиго? Девушка каждую ночь молча лежала, когда над ней пыхтел муж, заталкивая слезы обратно, не подозревающий, что его жена тайком принимала противозачаточные, не понимая, почему не получалось зачатие. Орихиме утонула в быте, зачахла в долге, прогнулась под тяжестью ноши такой жизни. Всё это время Орихиме жила в рефлексии. Как будет, так будет, зачем что-то менять, верно? Женщина никогда не жаловалась: она либо кричала внутри себя, либо оставалась безмолвной. Но жаловаться — никогда. В её глазах было столько боли, столько всепоглощающей тоски, что можно было бы отравить весь мир одним её взглядом. Как же ей хотелось раствориться в пустоте. Как же ей хотелось исчезнуть. Орихиме не боролась и не билась, не пыталась ничего изменить. Орихиме с истекшим сроком годности. Она оставила всё, как есть, и ждала, пока кто-то не потащит за собой, а пойдет следом, поможет, обогреет. Ей хотелось иметь выключатель, который бы притуплял все её чувства, оставаясь в кромешной темноте. Но когда она захочет вновь чувствовать, сможет ли отыскать его в кромешной тьме? Сильный стержень у человека, который находит силы остаться там, где не хочется. Но сможет ли он найти силу, чтобы уйти? Во имя семьи она подвергала себя лишениям, истязала себя, рушила собственную жизнь, но семьи у неё, как оказалось, и не было. Только сын, не дающий пустить пулю в висок. Сын, который точь-в-точь выглядел как муж, которого она ещё могла изменить, правильно воспитать. Но Орихиме не могла. Она ничего не могла. Как всегда. Страх изменить поведение, привычный вычурный образ жизни не давал ей дышать, сжимая ладонью трахею и затыкая рот молчанием.       Сердце шумело, сердце болело, душа изнывалась от душащей боли. Мысли туманились самым страшным: Орихиме уже представила, как находит умертвленного сына в канаве; как отыскала растленного сына в убежище педофила; как его пожрали пустые; как он уподобился им, как её упокоенный брат. Неожиданно послышался щелчок щеколды и раздался желанный голос, разрубивший, как топор, узел, страшные мысли.       — Я дома.       — Казуи! Сынок! — Орихиме набросилась на сына пламенеющими объятиями. — Я так переживала за тебя! — вылизывала сына мать, как волчица своих щенков слюнявила, зализывала, вынюхивая чужой запах на теле отпрыска. — Где ты был?!       — Мам, я устал, хочу спать, — вырывался из объятий мальчик, идя в свою комнату.       — Казуи, я место себе не находила! Где ты был?       — Гулял с твоим знакомым.       — Моим знакомым? — нахмурила лицо женщина. — Дядя Исида? Чад?       — Неа, — скидывая с себя одежку, падая на кровать, зевал Казуи.       — Кто это? Как выглядел? Что вы делали? — истерически бросилась мать к постели сына, остановившись в последний момент, чтобы не схватить сына за воротник. — Казуи, отвечай! Я не знаю, кто это мог быть.       — Он сказал, что он твой давний знакомый, — через полусон бормотал сын. — Мы с ним ходили в парк аттракционов, катались на каруселях, ели сахарную вату — было весело! Не то что на тренировках, не то что в Академии душ, — через зевоту рассказывал мальчик.       — Как он выглядел, Казуи? Как выглядел?! — Орихиме начала трясти лежавшего сына руками.       — Ну мам, я спать хочу! Завтра рано в Академию вставать нужно.       Орихиме ошарашено села на кровать, обдумывая услышанное, глядя в окно, пытаясь вспомнить, кто из её знакомых мог так провести время с её сыном.       — Мне с ним было весело… Никогда так я ещё не веселился.       «Знакомый… Кто же это мог быть…»       — Я забыл, — через сон бубнил мальчик. — В кармане куртки… тебе передал.       Казуи окончательно уснул. Орихиме, поцеловав сына в лоб, ринулась в прихожую, поднимая с пола наспех снятую куртку сына. Засучив руку в один из карманов, и, водя внутри по нему, доставала, сжимая в кулаке, малый камушек, фантик конфеты, билет на аттракцион. Засунув конечность в другую неизвестность, Орихиме нащупала округлое образование, похожее на маленький обруч, слепо узнав его.       «Не может быть…»       Вынув руку из черноты, девушка достала браслет… тот самый проводник в потаенный мир. Немыслимо. Невозможно. Неправда. Откуда? Ведь она хранила браслет все это время подле себя, спрятав в своей памяти, в чертогах воспоминаний, на дне коробки со старой одеждой, со школьной формой, арранкарским платьем, в глубине антресоли.       В этот момент дверь отварилась. Задыхаясь, в квартиру забежал муж.       — Казуи вернулся? — обратил муж внимание на куртку сына.       Орихиме быстро спрятала браслет в карман.       — Вернулся, — нервно взглотнула женщина, вешая куртку.       — Видишь, а ты переживала. Где он был?       — С другом, — первые Орихиме соврала мужу.       — Я пойду к нему, отсчитаю за такое поведение! Предупреждать нужно.       — Нет! Он уже спит… Не тревожь, — схватила за локоть направляющегося в комнату к мальчику Ичиго.       — Ладно, поговорю утром, — Ичиго направился в спальню. — Идешь спать?       — Да, сейчас. Иду, — с облегчением выдыхнула Орихиме.       Муж скрылся за углом комнаты. Орихиме достала браслет из куртки, зайдя на кухню, и положила в банку с рисом, после пришла к мужу, накрывшего женское тело миссионерской позой.       — Нет, Ичиго, я сегодня не хочу.       — Ты права. Вечер был тяжелый, — слез с женского тела Ичиго и отвернулся к стене. Как же это противно, противоестесственно.       Девушка дождалась, пока муж уснет. Она аккуратно убрала накинутую на неё руку Ичиго, тихо скользнув по полу, как лань, боящаяся наткнуться на проснувшегося хищника, на цыпочках вышла в коридор, аккуратно прикрывая скрипучую дверь. Не включая света, Орихиме проникла на кухню, открывая баночку риса, достав браслет, внимательно его изучая.       «Действительно, он… тот самый, серебристый с завихрениями»       Орихиме засунула браслет меж грудей, взяв кухонный табурет, пошла к антресоли, залезла на него, отварив дверцы. Достав затхлую коробку, она принялась рыться, ища ту тайну, которую захоронила за грудой вещей. Тайны в коробке не оказалось, магически очутившись меж грудей Орихиме. Сердце словно остановилось, превратилось в безжизненный кусок красного мяса, брошенного львам на съедение. Забыв о предосторожности, более не скрывая своего присутствия вне спальни мужа, потопала в комнату спящего сына.       — Казуи, сынок, как выглядел человек, который дал тебе это? — махала перед лицом спящего мальчика украшением женщина.       — Ммм… мам…       — Он говорил что-то ещё? — Орихиме жаждет услышать больше информации, иначе она сойдет с ума.       — Нуу… у него зеленые глаза.       «Зеленые. Зеленые! Змеиные!»       — Он говорил что-то обо мне? — схватила сына за грудки, выжидающе смотря.       — Эмм…       — Казуи, не спи! Послушай, когда с утра отец спросит у тебя, где ты был, скажи, что с другом. Казуи, ты слышишь меня?       — Хорошо, хорошо. Дай поспать! — отцепил руки матери от себя и повалился обратно на подушку.       Орихиме покинула комнату сына, мысли сгрызали её заживо.       «Не может этого быть. Нет. Как. Невозможно. Нет, не он. Кто-то другой. Конечно! Конечно не он. Он умер. На моих глазах рассыпался в пепел. Погиб. Убили. Я убила!» — девушка истерически захохотала, не прикрывая своего помешательства ладонями.       Загорелся свет.       — А, Ичиго, это ты? — через смех обращалась девушка.       — Что такое, я услышал хохотание. Ты хорошо себя чувствуешь? Идем спать.       — Все прекрасно, Куросаки! Я больше десяти лет так хорошо себя не чувствовала. Я никогда настолько хорошо себя не чувствовала! — бредила, словно в агонии, будто в горячке обезумевшая дева.       — Ты бредишь. У тебя лихорадка? Заболела? — коснулся Ичиго лба жены на предмет температуры.       — Живой! Жив… Жив!       — Кто жив? — испуганно отодвинулся Куросаки к жене.       — Погибель моя жива… За мной пришла, — в глазах отражался чертей котел и безумство зрителей на корриде. Это была утопия.       Шокированный словами, бредом ужаса покрывшийся, Ичиго взял Орихиме на руки и понес в спальню. Та сопротивлялась, брыкалась, кричала, продолжала хохотать как обезумевшая психически больная, пинала ногами мужа, вынужденного привязать её к кровати. Ичиго пошел на кухню, взяв успокоительные, и силой начал запихивать в рот Орихиме, отплевывающую отраву для подавления её чувств. Через несколько минут девушка успокоилась, а через час — заснула.