Кокон

      На утро девушка пробудилась ото сна, устыдившись воспоминаний вчерашней ночи от почувствованных эмоций. Настоящих эмоций. Собственных эмоций, ни кем не навязанных. Ни обществом, ни мужем, ни обязанностями перед самой собой. Руки Орихиме уже были высвобождены из пут, след которых оставил на запястьях фиолетовые полосы. Больно. Девушка с серыми, как дым, безжизненными глазами, засунула одну из изувеченных рук меж грудей, в складке которой пыталась спрятать свою маленькую надежду. На месте. Около сердца. Там, где самое место. Никто её не выкрал. На кухне раздавался шум посуды, на звук которого Орихиме отварила дверь спальни, идя по коридору, ближе подступаясь к кухни.       — Ты проснулась. Как спалось, Химе? — неумело возился за плитой муж.       Девушка ненавидела, когда её именовали Химе. «Химе» — как кличка собаки, как выбранное имя для подаренной куклы, как название геля для душа. Сделав вид, что прошлой ночью ничего не произошло, нацепив на себя пустую маску лицемерия, забыв, как беспринципно вела себя, как ни в чем не бывало молча села за стол.       — Проголодалась?       Орихиме положительно кивнула головой.       — Вот, я приготовил… Попробуй. Как тебе, съедобно? — поднес Ичиго ложку к женским губам.       Девушка покорно прожевала поданное блюдо, проглотив содержимое пищевого комка так же, как всю жизнь проглатывала обиду, боль, тяжесть жизни.       — Вкусно.       Но вкусно не было. Было отвратительно. Словно она прожевала содержимое выблеванного желудочного содержимого и проглотила обратно, словно добровольно согласилась съесть горькую отраву, яд, разъедающий заживо её внутренности. Лучше было бы безвкусно, лучше бы у неё атрофировались вкусовые рецепторы языка как когда-то гипертрофировалось восприятие счастливой жизни. Вторая ложь за всю жизнь, предназначенная для Ичиго. И он её послушно проглотил. Вкусно. Сладко. Для него эта ложь была вкусна. Именно то, что он хотел услышать от своей Химе, своей безликой куклы, своей удобной подручной игрушки.       — Казуи, так ты собираешься отвечать, где вчера шатался? — обратился глава семейста к вошедшему на кухню сыну.       Орихиме затаила дыхание, приказав диафрагме не сокращаться и сердцу не биться, не отводя взгляда с сына. Мальчик молча потупился на мать.       — Я был… с другом. Мы загулялись и не проследили за временем.       Облегчение вышло вместе с выходом. Теперь Орихиме и сына потянула за собой, в омут обмана, в путы бездны беспробудной лжи. Взвалила на него свой грех, сделала соучастником, разделив преступление напополам. Теперь оба дорогих человека для Ичиго соврали ему. И что такого оба они скрывали от своего кормильца? Что такого в том, что мальчик за всю жизнь впервые повеселился, пусть даже не со своим отцом, а с обладателем изумрудных глаз? И что плохого в том, что увидит на запястии обычный серебряный браслет? Ни Орихиме, ни Казуй ничего преступного не совершили, приняв ни к чему не обязывающие дары мистера икс с глазами цвета бриллиантовой зелени.       — Что ж, понятно. Но ты все равно будешь наказан. В следующий раз будешь внимательнее. Это будет тебе уроком. Никаких гуляний, домашний арест, выходить из дома будешь только в Академию. Месяц.       — Месяц? За что, отец? Я ничего плохого не сделал! Мы же просто…       — Ичиго! — встала на защиту своего дитёныша разъяренная мать, прежде не смелевшая идти против слова мужа ни сколь ради сына, сколь ради сохранения их общей тайны. — Не стоит быть таким строгим. Казуи впервые назвал тебя не папой, а отцом. Он первый раз провинился. Прости его, больше такого не повторится.       — Он заставил тебя сильно переживать. На тебе это плохо сказалось, ты начала бредить, — вспомнил фрагменты вчерашней ночи, прожевывая блюдо.       — Я на него не сержусь. Не сердись и ты. На первый раз. Под мою ответственность. Виноваты не дети, а родители. Если провиниться — запри меня, голодом замори, ремнем выпари.       Ичиго исподлобья взглянул на жену, в которую явно вселился бес, дьявол попутал, сделав прокаженной, посчитав, что на ней до сих пор осадок вчерашней лихорадки, раз осмелела противостоять воле мужа.       — Ну, хорошо, — безутешно выдохнул тот, смерив женщину взглядом.       Но больше все не вернется в прежнее русло. Изменилось все. Изменилась она. Орихиме, собирав сына в академию, с благодарностью завязывала пояс его хакама.       — Мама…       — Да?       — Я кое что ещё вспомнил…       От желаемо услышанных слов Орихиме резко со свистом затянула пояс хакама.       — Ай, дышать нечем! — вскрикнул мальчик, схватившись за затянутый пояс.       — Прости, — ослабляя затягивание, извинялась мать. — Так что ты вспомнил?       — Почему ты соврала папе?       — Чтобы он не сильно тебя наказал, — наглой ложью прикрывалась рыжеволосая женщина. Теперь обманывает не только мужа, но и врет своему сыну, своему напарнику.       — Не особо помогло, — по-детски надул губы мальчишка.       — Однако ты стоишь здесь, невыпаренный ремнем, способный выйти, когда вздумается из дома, — тон матери стал тише.       — Он сказал, что всегда будет ждать свою Принцессу под луной в месте встречи.       Орихиме внутри затряслась, распираемая греховной возможностью встречи, отгоняя подобные мысли прочь из головы, внешне не выдавая себя. Одно полушарие сражалось с другим, левая половина сердца била правую, разрывая душу на британский флаг, оставляя рваные тряпки от её былого целого преисполненного долгом сердца.       «Всегда. Будет. Ждать.»       Сопроводив сына поцелуем в лоб и мужа в щеку, девушка осталась наедине с собой, со своими мыслями, всё ещё сомневаясь, правда ли это мог быть её Улькиорра или просто похожий человек. А, быть может, это галлюцинация, гипноз, заклинание, которое затаившиеся враги применили к её бдительности. Но откуда им знать такие детали? Хотя, кто их не знал… Или, возможно, проклятие на её разум наслали, в то время как она сама находилась в психушке, сидящая, как морфиновый наркоман, на своих фантазиях. Неужели она правда решится утопить свою честь в одну из подлунных ночей? Неужели придет на ногах своих на место казни жизни долга своего? И если придет, и если он окажется в их месте, что она скажет, что спросит? Спрашивать, как выжил, — не стоит, может подумать, что не рада ему. Или спросить, где все это время был? Расспросить о нынешней жизни? Или спросить, зачем ждал её? Зачем преследовал сына? Узнать, что хочет? Или спросить все разом, завалив натиском вопросов, не давая время на подумать, получив в ответ, что все, что он делал, все, что он хочет — это она? Или лучше ничего не спрашивать, а только говорить. А если говорить, то о чем? Как прекрасно жила все время без него, погибшего из-за той надежды, которую подарила и отобрала в самый последний момент? Или сказать, как сама скучала по нему, что может быть расценено готовностью на все. Или лучшим ответом будет её молчание? Пусть он сам говорит и спрашивает, а если надо — действует. Орихиме представляла, каким он может быть, как мог измениться, его ли это тело вообще? Мысленно вырисовывала разные развязки встречи: как он целует её, как она откажет ему, как он задушит её лишь бы никому не досталась. Будет ли рад её видеть? Или вернулся, воскрес из Ада, чтобы убить её за предательство? Какой он её представляет? Думает ли, что она изменилась или по-прежнему осталась глупой наивной девочкой, верящей в счастливый финал. И что сама почувствует, увидев его, радость или вину? И что почувствует, если это не будет он, разочарование или облегчение? Может, вовсе не следует ей идти… Но как не идти, когда её ждут? Всегда ждали… И что следует надеть? Привычное ему белоснежное платье? Или что-нибудь яркое? Не лучше ли будет прийти обнаженной, как ополоумевшая Маргарита? Пусть он будет шокирован! Пусть пожалеет, что искал встречи с ней! И если надо будет, она сама его убьет, чтобы тот навсегда только в её сердце остался, чтобы никто, кроме неё, не смел горевать о нём.       Орихиме достала из задворок подаренную Татцуки красную помаду, которая ни разу не коснулась её губ доселе. Девушка напротив зеркала неумело наносила помаду, никогда прежде не крася губы. Получилось неровно, красный след выходил за контуры губ, отпечатываясь на белёсых зубах. Находившаяся одна в своем сумасшествии, одержимая сняла с себя домашний халат, скинув нежно на пол, который упал с душераздирающим грохотом, сотрясая пол под ногами. Рыжеволосая бестия распустила из хвоста бурлящие оранжевые водопады, покрывающие нагое тело, глядя в зеркало на свою наготу. Раньше её волосы сравнивали с шелком, а теперь они выглядели засохшим сеном, пной, больше походившей на лошадиный хвост. Орихиме крутилась у зеркала, глядя на своё отражение, которое не скрывало от отражающейся глубины своих чувств.       Ей стало стыдно, неловко за своё тело, за каждый изгиб, за каждую морщинку, за каждое пятно. Такая же страшная, жалкая, обветшалая, безысхозная, надоевшая, как старая, выкинутая на помойку сломанная кукла, изнуренная бытом, исстрадавшаяся клеймом идеальной жены. Голая дева рукам начала прикрывать свои интимные места, не в силах более смотреть на свое отражение, едва не плача, стирая кулаком помаду, размазавшуюся по щеке и подбородку. Вот она, точка невозврата, когда сбиваешься со счета в попытках собрать себя. Ты собираешь себя по крупицам, но каждый раз тщетно рушишься снова.       Незаметно рассвет сменился закатом, оба её мужчины вернулись домой. Услышав шаги, Орихиме быстро натянула себя валявшийся в ногах халат, едва запахнув прежде, чем вошел Ичиго.       — Химе, что ты делала целый день? На кухни ни крошки! Мы же хотим есть, мы мир спасали, а что делала ты? — если бы он знал, чем занималась его супруга.       Орихиме глядела на мужа детским невинным взглядом, хлопая глазами, как нашкодившая школьница, лишь бы никто не разузнал об её шалости.       — И что на твоем лице, красная помада?! — резко схватил её за запьстье, притянув на себя.       — Да, я убиралась, старые вещи выкидывала и нашла помаду, подаренную подругой, — третий раз. Это был третий раз.       — Так ты целый день у зеркала крутилась, вместо того, чтобы заниматься своими прямыми обязанностями? И ты её так не выкинула? Я же сказал, что не хочу, чтобы ты выглядела, как шлюха! Выбрось. Нет, лучше отдай мне, я сам выкину, — проглатывала молча ком обиды Орихиме от слов Ичиго.       — Как скажешь, — с трудом разжимая ладонь, отдала, как считал Ичиго, атрибутику блудницы, забывая о том, что именно красный является цветом девственности.       — Что с тобой происходит, Химе? Что на тебя нашло? Ты — моя жена. Мать моего ребенка. Так веди себя достойно своего статуса. Умойся, я сам все сделаю, — Куросаки вышел из комнаты, оставив свою Химе одну на руинах былой семейной идилии.       Свечерело. Сморосило. Стемнело. Слишком долго для Орихиме сменялись часовые времена. Дождавшись, пока все уснут, девушка, как преступница, тайком выбралась из жилища, как если бы украла самое ценное из дома, но она была хуже воровки, хуже попрошайки, ибо вынесла из дома самое ценное — себя. Свою душу. Свое сердце. Орихиме брела потаенными улочками, сквозными дворами, тропинку простирая под гнётом собственных шагов, приближаясь к месту назначенной встречи. Девушка остановилась в свете падающей луны, на расстоянии пяти этажей, не решаясь ступить далее, к месту, где впервые повстречала арранкара, в последних потугах пытаясь сохранить лжесебя.       «Веди себя достойно»       Достойно… кого?