оставить - убить

      Ни одного звонка, оставшегося без ответа. Ни одного непрочитанного сообщения. Даже если бы к нему на окно однажды сел голубь с телеграммой – Серафим бы прочёл, сорвался, и поехал к нему. Потому что оставить в одиночестве – убить его почти собственными руками. После таких звонков и сообщений счёт всегда шёл на минуты, если не на секунды. Остановись на светофоре чуть дольше, пропусти бедную собаку, не спугнув её громким сигналом, даже лишний поворот мог означать одно – опоздал. Но Серафим никогда не опаздывал. Прибегал в стабильно открытую квартиру, отбирал шприцы, таблетки, сметал порошок со столов, подоконников, пола и прочих горизонтальных поверхностей, тащил безвольное тело в ванную, пихал под холодную воду, отпаивал, кормил. Укладывал спать и сидел рядом, не смыкая глаз до тех пор, пока виновник проёбанных нервов не проснётся. Брал сотое по счёту обещание больше не повторять подобное, слезть со всего дерьма, пойти на терапию. Получал лишь грустное «спасибо», сопровождаемое натянутой улыбкой, и обречённый поцелуй. Уезжал.       А потом Глеб звонил снова. Меньше чем через неделю, потому что на большее его не хватало. И снова отработанная схема, снова куча потерянных и убитых в ничто нервов, снова сухое «спасибо» и пустые, потерявшиеся глаза. Викторов становился всё более худым, сгибы локтей были исколоты в мясо, кисти рук дрожали так, что даже удержать стакан с водой стало непосильной задачей. А Сидорин всё пытался. Искал врачей, искал деньги, уговаривал, уговаривал, уговаривал. Без толку.       Когда он мог позволить себе остаться у парня хоть на пару дней – всё начинало налаживаться. Они завтракали вместе, Глеб даже старался впихнуть в себя всю порцию, лишь бы не видеть уставший взгляд Серафима. Иногда смеялся над тупыми шутками из телешоу. Часто лез обниматься, почти постоянно. А потом приходилось уезжать. Работа не ждала его вечность, нужно было ездить по делам, нужно было уезжать в Питер, даже с учётом того, что в Москву он перебрался давным-давно.       Вот и сейчас он смотрит на спящее тело, в глупой надежде на то, что через пару дней не придётся откачивать его от бесконечного количества химии. А Андрей ждёт, строчит сообщения без остановки, у него там муза пришла спустя сотню литров вискаря, ему срочно нужен Серафим, вместе с его золотыми руками, головой и голосом. Трек ему нужен, вот сейчас.       Уехать приходится, и, садясь в машину Сидорин уверен – ещё один срыв, с учётом недели проведённой вместе и полного согласия на реабилитацию – и больше он не приедет. Сам же окрестил себя пиздаболом и завёл мотор. Вроде проверил всю хату, залез везде, ну нечего там больше в себя влить, вколоть, вдохнуть.       Вечером следующего дня он пьёт с ребятами на студии. Федя во всех красках рассказывает какую красотку он уложил позавчера в клубе, отмахивается от советов Андрея провериться на ЗППП. Серафим упивается обществом своих друзей и валится на Васю, нещадно вливающего в себя уже четвёртый приторно-сладкий коктейль. И как он пьёт этот ужас? Вечер вообще проходит просто пиздато, Глеб с утра отписался что всё «ОК», даже соизволил отправить в ТГ кружок, где молча и смиренно ест то, что ему заботливо оставили в холодильнике. Всё просто за-е-бись.       Ровно до того момента, как телефон начинает противно визжать, оповещая о звонке. «Малышка из Японии», высвечивается на экране. Фоном стоит его фото. Сделано уже давно, он там на концерте Серафима, счастливо улыбается, стоя с ним в обнимку. Совесть не позволяет сбросить. - Алло? Что такое? - Где ты?–тяжёлый выдох в конце. Сука. - Я на студии. Что случилось? Ты снова начал? Блять Глеб ну мы же договорились! - Да мне похуй..похуй о чём мы договаривались. Почему ты свалил? Кинул меня, урод.– выдавить из себя что-то конструктивное на такой наезд не выходило, даже на пьяную голову. - Ты нормальный вообще?! Да я тебя из состояния трупа чуть ли не еженедельно вытаскиваю! Ты мне должен блять, по гроб жизни! Вечно «приедь» да «приедь», заебало, Глеб! Ты уже ни черта не видишь, ни единой границы! В ответ тяжёлое дыхание, спустя пол минуты тихий всхлип. - Приедь пож- -Пошёл нахуй.       Телефон летит в стену, ребята в миг столбенеют, Вася роняет бутылку. Спрашивают всё ли в порядке, нужна ли помощь. Серафим молча утаскивает Андрея курить. А позже, после третьего стакана водки с дерьмовым соком – забивает на всё болт. Пьёт снова как в последний раз, садится в тачку пьяным, разъезжает по ночному Питеру с ребятами, орёт свои же треки, перекрывая звук магнитолы, в клубе флиртует с каждой встречной, и с одной даже уезжает на свободную Федину квартиру.       А утром срывается в Москву. По трассе едет с такой скоростью, словно хочет, чтоб его размазало по асфальту в кашу, лишь бы не видеть того, что сейчас в той самой квартире в Люберцах. Он не хочет думать о самом плохом варианте, но думает. Мажет рукой по лицу, стирая выступившие слёзы. Нет. Сейчас он приедет, стащит объёбанного Глеба с дивана, снова откачает, снова проведёт воспитательную беседу и останется с ним на пару дней, для профилактики. Даже позвонить не может, телефон разлетелся от удара о бетон, и при большом желании не соберёшь.       По знакомым улицам несётся сквозь дома и сотни поворотов, даже не паркуется – просто оставляет любимую машину перед домом, наспех доставая ключи, и влетает в подъезд. Добивает собственные лёгкие, почти пролетая до одиннадцатого этажа по лестнице. С дуру бьёт кулаками в дверь, только спустя пару секунд вспоминая, что та неизменно открыта. Вбегает внутрь. Останавливается. Дышать ещё тяжелее, чем от пробежки по лестнице. Ноги будто врастают в пол, сдвинуться не получается ни на миллиметр, только напрягать слух, пытаясь услышать всхлипы, хрипы, маты, дыхание, да что угодно. Тишина давит на голову звенящей болью.       Проходя в зал Серафим рефлекторно зажмуривается, открывает глаза только когда упирается коленями в диван. Здесь пусто. На кухне горит тусклая лампочка, которую никто не порывался сменить уже месяца как три. А до спальни дойти не получается. Безвольное тело в ванной словно заставляет колени согнуться, а слёзы - неконтролируемо течь по щекам. Он бледный, как сама смерть, щёки втянулись ещё сильнее, глаза закатились, а веки полуприкрыты. Голова разбита, упал пока пытался дойти до душа. Сидорин боязливо садится на пол, перекладывает кудрявую голову к себе на колени, протягивает руку к чужой неподвижной груди. Холодно. Больно. Опоздал.

***

      На похоронах десятки незнакомых лиц. Плачут, чуть ли не навзрыд. Лицемеры блять. Если бы хоть кто-то из них действительно им дорожил – их всех бы здесь не было. Но нет, один только Серафим каждый раз приезжал, пытался помочь, искал выход. Всех этих подобий человека рядом ни разу не появилось. Не пришёл Сидорин – не пришёл никто.       Стоять над бездыханным телом того, кто умер по причине твоего бездействия не то чтобы больно. Это выедает дыру изнутри тебя, с каждой секундой сжирая всё больше. Глаза закрыты, лежит совсем спокойный, не хмурится, как от кошмаров во сне после пары доз какой-нибудь дряни . Просто спит. Теперь всегда. Теперь всегда Серафиму снится. Улыбается, обнимает так же крепко, как и при жизни. Прощения просит. Серафим уже всё ему простил, себя не простит никогда. Проебал.