Горный Хрусталь

Майк Шинода открыл глаза и сразу пожалел об этом: это странное место было настолько темным, словно вся чернота полуночного неба упала на эту площадку и разрушила понятие жизни в привычном для человека понимании. От мира остался лишь призрак, который дышал Майку в спину. Ветер пробежал по спине ледяной волной. Вздрогнув от смутного ужаса, юноша поднял взгляд в небо. Облака неслись с сумасшедшей скоростью, время суток по неумолимому кругу близилось к закату, окрашивая небосклон в голубоватые оттенки. Небеса оттолкнули странника мира притворства и опустили на дно. Здесь Шинода не мог услышать ни единого звука. Он осторожно огляделся вокруг, не двигаясь с места, затаив дыхание и словно готовясь к нападению незнакомого, страшного зверя. Он стоял на бетонной площадке на небольшой возвышенности. Чуть ниже шла дорога к парку с иссохшими скелетами деревьев, за ним была обычная улица жилого квартала с многоквартирными домами. Ни одно из окон не горело. Вглядевшись в детали, понял, что некоторые из зданий наполовину, а может, и больше разрушены. Бетонную площадку ограждал забор-сетка. Прикоснувшись кончиками пальцев к сетке, Майк почувствовал вроде привычный, но очень странный по ощущениям холод металла. Он в смятении приблизил кончики пальцев ближе к глазам, по привычке, когда не мог что-то разглядеть, однако даже на расстоянии вытянутой руки была заметна грязь и серая жесткая пыль на пальцах. Шинода протер глаза чистой рукой, а другую попытался вытереть о ткань футболки. На улицах зажглись лампы, которые светились призрачно-белым, как маяки в густом тумане — огонь светит, но ничего кроме него не видно. Они и послужили своей своеобразной целью юноше. Майк пошел, куда ведут эти огни, позволяя силе подсознания вести его. Он должен был что-то найти, это место влекло его изнутри и в то же время пугало до обморока. Мир, в который он случайно попал, проскользнув в приоткрытое окно, бросал вызов. Майк Шинода принимал его. Улицы были в упадке, но ничего сверхъестественного. Если бы его спросили, то так Майк описал бы постапокалипсис во всей его атмосфере. Брошенные на дороге машины, бетон, сетки, полуразрушенные многоэтажки, тусклые источники освещения, сине-черные тени. Осознание того, что это место являлось воплощением фантазии, принесло еще больше головной боли. Прислонившись к стене дома, он крепко закрыл свои глаза и вообразил все себе по-другому. Не хотел оставаться здесь, в пост-апокалипсисе человеческого разума. Придумать счастливые картинки было не так сложно. Бесконечное море, бездонное небо, тихие леса, которые казались по сравнению с этим краем рок-концертом… Но в мире притворства никогда ничего не меняется на самом деле. Самовнушение не работало, когда разум закрыли в клетке. Цепи невозможно отрицать, когда они не дают дышать. Все образы вновь возвращались в это место, где нет звуков, где паника захлестывала волна за волной. Майк почувствовал, что становится тяжело дышать. Воздух невыносимо медленно поступал в легкие и густел с каждым судорожным вдохом. Кружилась голова, подташнивало, как на американских горках. Тысячи сирен устроили последний реквием в его голове. Он чувствовал каждой клеткой тела, как умирал, словно смертельная болезнь разъедала его внутренности. Майк осознал, почему в мире притворства оказался ненужным именно звук. Человеческая душа выворачивалась наизнанку, кричала и вопила от каждой секунды пребывания в этом мире. В те минуты отчаяния он испытывал огромное желание сбежать, вопреки всему, что он знал. Нет, это было больше чем желание, это была единственная мысль в голове, пробивающаяся через смертельные вопли сирен: «Я должен бежать, я должен бежать, я должен бежать, я должен бежать…» Юноша мог бы сидеть у основания стены, спрятав лицо, настолько долго, насколько возможно…. Пока не наступит рассвет. Да, здесь необходим свет, он бы спас, он должен помочь, он ― единственная причина делать очередной вдох, словно Шинода прорывался через толщу темной воды на поверхность. Свет. К своему огромному удивлению, Майк нашел спасительный свет. Это была точка света, маячившая в десятках метров. Маленькая и мерцающая оранжево-желтым, такая, силу которой надо умножить во много раз. Такая, какую никто бы не заметил, если бы не захотел. Он резко поднялся с земли, надежда и азарт переполняли его душу, голова разрывалась от мигрени, но оно того стоило ― со дна на вершину любой путь хорош. Глаза не стал открывать. Шинода просто бежал за огнем, вернее, ноги сами его несли. Можно было бы задуматься и понять, что ничего не изменилось, просто боль накопилась и дала толчок вверх, но ноги были быстрее. Свет находился на верхнем этаже одного из разрушенных зданий. Майк быстро поднялся по лестнице, даже не глядя на неё. Наконец, поднявшись на последний этаж, он открыл глаза. Ничего нет. Закрыл глаза. Огонь есть. Оставшись с закрытыми глазами, Шинода остановился на месте. Только через десять секунд он обнаружил смутную фигуру человека в самом темном углу полуразрушенной комнаты, который сидел на пыльном полу и пристально наблюдал за ним. Его глаз не было видно, их скрывали длинные волосы, заплетенные в дреды. По щекам стекали слезы, которые сияли неярким огнем. Это свечение было практически потусторонним. Майк внезапно осознал, что именно так сидел у основания стены почти такого же здания несколько минут назад. Этому человеку смертельно необходима помощь. ― Кто ты? ― Эхо слов Майка было первым звуком, который он услышал в этом мире. После того, как рассеялся призрак вопроса, место осталось лишь тишине. Незнакомец не отреагировал, но как будто напрягся. — Тебе нужна помощь? ― Шинода продолжил задавать вопросы, надеясь хоть на какую-то реакцию. Незнакомец поднял голову и убрал дреды с лица. Горящие глаза смотрели в упор на Майка. В своей голове Шиноде всё время приходилось держать тот факт, что это частично работа воображения, потому что выглядело это очень жутко. Юноша ответил на вопрос тихим голосом: ― Да, но ты находишься здесь и говоришь со мной, ты не сможешь помочь. ― Что это за место? ― сдерживая дрожь в голосе, начал задавать вопросы Майк, ― Почему ты здесь сидишь? Почему я здесь нахожусь? Раздался тихий вздох. Незнакомец поднялся на ноги и подошел к нему, не отводя пылающего взгляда. ― Открой глаза, ― попросил он, прищурившись. Язычки пламени в его глазах всколыхнулись, как будто ветер налетел на огонь. Майк так и сделал. Только он открыл глаза, как осознал тотальную перемену обстановки. Вокруг был густой серый туман и ни следа от той синевы, которая была пару секунд назад. Весь мир словно выцвел и с гротескного синего с желтым на контрасте перешел к серой и коричневатой пыли. А ведь глаза незнакомца на самом деле были вполне обычными, тёмно-карими. Очень печальными и покрасневшими. Он внимательно посмотрел на Шиноду и через несколько секунд заговорил: ― Я не знаю, что это за место, но у него есть единственное предназначение: удерживать разум и психику человека от полного разрушения, при этом подкидывая очередные кошмары. ― Ты часто здесь был? ― поинтересовался Майк, который ничего не понял из слов незнакомца. Юноша помедлил секунду и ответил с оттенком горечи: ― Гораздо чаще, чем хотелось. Я полагал, что это творение моего разума, моё собственное убежище, допустим, даже чистилище, но… ― Но почему здесь я?! ― в отчаянии выпалил Шинода, закончив расплывчатую фразу вопросом, который вертелся у него в голове бесконечными кругами. Почему. Почему. Почему. ― Я не знаю, ― честно признал незнакомец. После минутной паузы продолжил: ― Я забрался на этот этаж, чтобы понаблюдать за тобой. Здесь порой бывает такое, что тебе лучше не знать. — Чем больше слушал собеседника Майк, тем больше понимал, что теряет ощущение реальности. — Твоё лицо я не знаю. Твой голос не узнаю. Похоже на то, что ты реальный человек, который застрял здесь. ― Кажется, я схожу с ума. Есть теория, как ты попал сюда? ― Нет. Я ничего не помню из того, что было в последние несколько часов. Установившуюся тишину прервал раскат грома. Майк вздрогнул от неожиданного шума и пробормотал: — Ты слышишь гром? — Нет? — удивлённо ответил юноша. — Дожди редко проходят здесь. Надо идти. — Я люблю дождь, — подняв глаза к небу, отстранённо пробормотал Шинода. — Тебе не понравится, — заверил его незнакомец. Туман практически рассеялся. Полуразрушенный город в темноте предстал перед двумя путниками в мире притворства бесконечным смертельным лабиринтом. Майк подошёл к краю комнаты, который резко обрывался в пустоту и задумчиво проскользнул взглядом по той смутной линии, где сливалось чернильно-черное небо и серые обломки города. Затем вздохнул и задал вопрос: — Куда мы пойдем? Здесь, сколько не иди, одно и тоже. — Если это в самом деле так, то наш конец будет скоро и поверь, это будет жестоко, — заключил незнакомец, пристально рассматривая пол. Затем перевёл взгляд на шокированного Майка и медленно, даже вкрадчиво проговорил: — Ты ничего странного не наблюдал, когда путешествовал здесь? Майк Шинода задумался. В его голове мелькали будто запечатленные на кинопленку мгновения, которые он провел в мире притворства. И только замедлив скорость и рассмотрев по отдельности каждый кадр, пришло озарение: ― Здесь все меняется от мыслей путника. Однако, нас здесь двое, то есть наше восприятие мира, как бы, сплелось вместе? Чем ближе я подходил к тебе, тем становилось меньше цветов вокруг. Ещё туман. Он был, когда я тебя нашёл, но мы начали разговор и он рассеялся. И закрытые глаза, они... ― Мир меняется, когда держишь глаза закрытыми? ― перебил его юноша. ― Да, именно! ― Майк щелкнул пальцами. Наконец, картина происходящего начала складываться. ― Я нашел тебя по огню в глазах. ― Слезы, ― еле слышно пробормотал тот, ― Я понятия не имел, что они сияют в темноте. Спасибо, что предупредил, у меня есть план. С неба упала капля воды на пыльный бетон. В карих глазах заплясал ужас, и путник пробормотал роковое: ― Чёрт, наш конец ещё ближе, чем я думал. ― Мы в опасности? ― От последней реплики собеседника у Майка ухнуло сердце в живот. Мир притворства утопили в синем отчаянии, пусть до них и долетели лишь первые капли предстоящего ливня. Его собеседник закрыл глаза и через пару мгновений открыл их, прямо глядя в глаза юноше и четко, успокаивающим тоном, проговаривал каждое слово: ― Не падай на дно. Есть место, где я прячусь от своих теней и мы направимся туда прямо сейчас. Шинода пытался вызвать рациональную часть разума, чтобы успокоиться и абстрагироваться от ощущения погибели. Вместо этого вылезали сирены, чей хор по новому кругу начинал похоронную песню и прочие монстры подсознания. Они не останавливались. Они были громче. Они победят его, так думал Майк в те несколько мгновений. ― Закрой глаза, ― на задворки разума ворвался успокаивающий голос собеседника. Шинода закрыл глаза настолько сильно, что перед ними поплыли световые пятна. Незнакомец протянул руки и осторожно взял дрожащие ладони в свои. Майк сжал тонкие бледные пальцы и сделал попытку дышать спокойно. В следующее мгновение он почувствовал, как целый океан воды обрушился на них. Последним воспоминанием был белый шум дождя, который смывал страх, ужас, сомнение и оставлял за собой комфортную пустоту. Второй раз Майк Шинода очнулся в другой обстановке. Это была адекватная комната по сравнению с предыдущими ландшафтами. Снаружи барабанил дождь. Серые стены, наглухо запертое окно, лампочка, качающаяся взад-вперед, стул в углу и стул, на котором он и сидел. В десяти шагах от него стоял, прикрыв глаза, тот самый юноша, который был на крыше. Майк поднял голову и тихо спросил: ― Как долго мы здесь? ― Здесь нет времени, ― устало и с отголосками раздражения напомнил его собеседник. ― Вот чёрт. ― Это все, что он смог сказать, поднявшись со стула. Далее решил приглядеться к деталям комнаты. На стенах были написаны белой аэрозольной краской странные и пугающие символы. Большинство из них были отдельными, не несущие в себе смысла для наблюдателя слова. Были несколько сочетаний цифр и символов из латинского алфавита. Шинода разобрал лишь два связных предложения: "Are you afraid of you?" — боишься ли себя? "I am the forgotten" — я забытый. Жутковато, но не информативно. По полу были раскиданы десятки листов бумаги. Большинство из них были исписаны словами и числами. В углу лежала стопка чистых листов. Майк вытянул из неё один и обратился взглядом к своему собеседнику. Тот вопросительно посмотрел на него в ответ. ― Я только что понял, что не спросил твое имя, ― признался наконец он. ― Меня зовут Майк. Мы застряли здесь на неопределенно бесконечный промежуток времени, так что нам придётся взаимодействовать. ― Честер. Можешь называть меня Чез, ― пожал плечами юноша. ― Крутое имя. ― У тебя тоже, — сухим голосом произнёс Честер, не отрывая взгляда от листка бумаги. Затем попросил: — Можешь отдать мне этот лист бумаги? — Да, без вопросов, — кивнул юноша и отдал лист собеседнику. Майк пробежал взглядом по комнате, ища аэрозольную краску. Так и не обнаружив баллончик, он вздохнул и попытался представить его в своей руке. Прохладный и гладкий, затем ему пришла в голову ассоциация с запахом. Спустя секунду он уже встряхнул баллончик и пошарил по карманам в поисках насадки. Шинода поставил насадку на баллончик и вывел на стене линию. Получилась идеально ровная белая полоска, словно под линейку. Он в недоумении моргнул и через секунды две задал вопрос Честеру: — Чез, здесь нет запахов? — Если хочешь почувствовать запах краски, то ты почувствуешь, наверное. А ещё бесполезно использовать защиту средств дыхания. — Он потёр переносицу и съязвил: — Блин, да испачкай все стены в этой комнате во все цвета радуги, мне хотя бы в следующий раз интересней будет здесь торчать — То есть, невозможно получить физический урон? — уточнил Майк, пропустив сарказм мимо ушей и выводя новую линию. Он оторвал взгляд и пригляделся к собеседнику, который задумчиво смотрел в никуда. Беннингтон какое-то время усиленно думал, затем уверенно кивнул и ответил: — Да. Здесь, в этой тюрьме разума, невозможно нанести физический урон, тем более смертельный. Можешь спрыгнуть с пятнадцатого этажа, но останешься живым… к сожалению. Майк оторвался от первых линий того, что должно было стать стрекозой и с тревогой посмотрел на хладнокровного, на первый взгляд, Честера. Тот прикрыл глаза на пару секунд. Майк сделал так же. С закрытыми глазами мир подстраивался под Майка и его мысли. В его руке, словно фонарь, горел, вернее, сиял баллончик с белой краской. Единственная лампочка мигала желтым. Пусть это и противоречило законам физики, но Честер стоял в тени, вернее, тени его сами окружили. Он был с закрытыми глазами и Шиноде было бы интересно узнать, как он видит мир. Он встал и подошёл к своему собеседнику. Тот все ещё был с закрытыми глазами. Прекрасно понимая, что Честер всё видит, Шинода решил задать один опасный и болезненный вопрос: — Ты пытался убить себя? Честер выпрямил спину, открыл глаза, сбросил пряди-дреды с лица и слегка дрожащим голосом ответил: — Да. Майк Шинода был потрясён, но не тем фактом, что его спутник захотел свести счёты с жизнью во время пребывания в мире притворства. Потрясло скорее то, как он это сказал: Коротко. Честно. Как будто привык испытывать это ощущение сдаться по кругу, день за днём. — Я плохо знаю тебя, Честер, но я уверен, что не стоит делать непоправимых поступков. Ты не заслуживаешь всего этого, — заговорил Шинода, обводя комнату рукой, — каким бы ты человеком не был. Ты не заслуживаешь страданий. Но забирать свою жизнь самостоятельно — это… это одна из немногих ошибок, которые невозможно исправить. Честер молчал и слушал. Его лицо оставалось спокойным, но глаза передавали то, что он скрывал далеко в душе. — Я думаю, если ты попадаешь сюда, как ты сказал, «чаще, чем хотелось бы», то в реальной жизни всё плохо? — Да, — ответил юноша, прикрыв веки, — В реальной жизни я на принудительной реабилитации. Знаешь, почему это тюрьма разума? Потому что всё здесь создала моя вина. Здесь я заложник худших вещей, которые я видел. Смерть — не самое худшее, что здесь может со мной случиться. Майк вздохнул и перетащил стул из угла к другому стулу. Сел и тихо проговорил: — Если тебе нужен тот, кто выслушает, то им могу быть я. Всё равно шансы того, что мы встретимся, очень малы. Честер покачал головой с отрешенным видом. Шинода принял этот факт, встал со стула и молча подошёл к окну. Тёмные, тяжелые дождевые капли отстукивали неровный ритм по хрупкому стеклу. — Ты слышишь этот звук, Майк? — внезапно заговорил Чез, бесшумно приблизившись к окну. — Да. Штормит сильно, — отозвался тот, — я люблю дождь. Но не этот. Этот дождь вызывает чувство беспомощности. — И капли выпадают в виде токсичных вопросов, — пробормотал юноша. — Что? — Майк посмотрел на Честера с удивлением.— В смысле, хорошая метафора. Звучит круто, — объяснил Шинода, с новым интересом глядя на спутника. — Я сочиняю тексты песен, такие мелочи обычно всплывают посередине мысли. — Ты музыкант? — спросил Майк, улыбнувшись. Честер выпрямился и словно ожил, когда поднялась тема творчества. Он с энтузиазмом дал положительный ответ: — Да, у меня есть группа в Аризоне. — Круто… У меня есть друзья из одной маленькой группы, которым я помогаю иногда с сэмплами и просто присутствую на репетициях, — усмехнулся Майк, направив взгляд куда-то далеко, где чёрные развалины города сливались с горизонтом. — Я сам практикуюсь в создании битов и сочинительстве текстов, а ещё играю на клавишных. Если я когда-нибудь соберусь с другими музыкантами… То я обязан быть достойным эмси и вкладывать лучшее в творчество группы. Честер слушал Шиноду с большим интересом и когда тот закончил, тихо заговорил: — Я всегда мечтал быть рок-звездой. Когда выходишь на сцену, становишься непобедимым. Пусть это и звучит в какой-то степени фальшиво, но это самое точное, что я чувствую, когда выступаю… — Чувства невозможно подделать, я думаю, — после короткой паузы задумчиво ответил юноша. — Мы можем подделать мир, подделать выражение лица, подделать слова… — Честер никак не отреагировал словами и молча отвернулся. — Но я не знаю, как можно подделать чувства. Музыкант нахмурился, прислонившись спиной к большому рисунку стрекозы, и скрестил руки. После продолжительной паузы и откровенного непонимания со стороны Майка со вздохом и горькими нотками коротко опроверг всё одним словом: — Вещества. Шинода не стал отрицать, но почувствовал, как что-то кольнуло в груди и копошащийся ужас. Далее закрыл глаза и мысленно воссоздал комнату. Лампочка моргнула и засияла желтым ещё ярче, разгоняя сапфировые тени по углам. Мир как будто бы нарисовали самые страшные мысли музыканта, используя самые сочные и контрастные оттенки. Янтарный жёлтый в свете лампочки. Сапфировый синий в полутенях и чёрный оникс в глубоких тенях. Мраморно-белой краской выведены слова на стенах и крылья стрекозы. Кожа казалась песочного цвета. Воображение окрасило бесцветный мир, но не сделало его лучше, а лишь погрузило под слоями ярких деталей. Когда Майк пытался выбраться на вершину, его глубже опускало на дно. На дне он будет умирать в оковах тьмы. Умирать до тех пор, пока не наступит заря. — Ты умираешь, Честер. — произнёс как факт Шинода, прикрыв глаза ладонью, чтобы не видеть ничего. Голос оборвался, и через пару мгновений он продолжил, прилагая огромные усилия, чтобы не заикаться от страха: — Каждую секунду, проведённую здесь, ты разлагаешься, как разлагается пыль на улицах снаружи. Мне очень жаль… я… я чувствую, что должен тебе чем-то помочь. Честер Беннингтон молчал. Лучше бы говорил. Слова были лучше, чем пустота мира притворства. Но когда он заговорил, Майк Шинода удивился: — Ты можешь посмотреть на меня, Майк? Пробежали мурашки по коже. Музыкант всё же кивнул головой, но задал вопрос: — Что я должен увидеть? — Твоё яркое воображение художника даст тебе ответ, я думаю. Попытайся. Пожалуйста. Майк снял ладонь с глаз и вгляделся в Честера. Сначала всё было обычным, из тьмы начали вырисовываться цвета, контуры, детали — действительно, как на слоях в картине, когда из общих пятен художник намечает контуры фигуры, цветовые переходы, а затем берёт кисточку и с усердием вырисовывает микроскопические детали... Но в тот момент он, как художник, лицезрел то, что можно было бы сравнить с пролитыми чернилами на идеальный холст. Тени со всей комнаты притянулись к фигуре Беннингтона, словно железо к магниту. Он стоял, прислонившись к стене и держал руки перед лицом, рассматривая свои ладони. Демоны восстали из бездны подсознания и вышли на охоту. Они приняли свои образы, которые были неведомы человеческому разуму, они начали душить Честера, если у них вообще были руки, но они определённо душили его. Он не сопротивлялся. У Майка сложилось впечатление, что путник остолбенел. Тени обвивали худые руки и ноги, когти впивались в кожу шеи и могли перерезать сонную артерию, сломать шейные позвонки, разодрать всё тело в клочки, о, Майк Шинода видел это с закрытыми глазами, но если бы он открыл глаза, он бы увидел это всё равно, он это чувствовал всем телом, пусть его тело было лишь притворством. Честер с не выражающим никакой эмоции лицом проговорил страшные слова: — Я не умираю, это они меня убивают. Демоны со мной каждый день, словно тень. Кем бы я не был… Где бы я не был… — Честер положил руку на свою шею и легонько надавил. — Моё второе лицо будет жить под моей кожей. Майк остолбенел от шока. Он не чувствовал опасности, но он видел её. Он чувствовал боль Честера, но не видел её на лице музыканта. Всё было неправильно. Всё было похожим на ложь, ведь это мир притворства. Могла ли во лжи скрываться правда? Неизвестно. Это был человек, который существовал на самом деле и Шинода не знал, что делать. Майк Шинода ведь просто человек, а не чёртов супергерой. Пусть и был здесь центром всего. Но на него, на Майка, свалился слишком большой вес. Небеса разверзлись и черным ливнем сбросили на мир притворства и Честера с Майком всё отчаяние и боль. Ночная тьма опустилась на мир притворства и лжи. Шинода с третьего лица, словно через маску страданий и слёз, наблюдал, как свет лампочки медленно пропадал в пустоте. Пустота была константой. Упадок был вершиной и смыслом. Осознание было дном и причиной. Майк не знал ни смысла, ни причины. Хотелось спать в этой тишине вечной лжи, в пространстве между дном и вершиной. Не хотелось ничего делать. В этой тишине он внезапно отыскал голос Честера. Эхо, которое принеслось откуда-то издалека. Майк Шинода внезапно понял, что этот голос он никогда не забудет. Посередине мира притворства эта незнакомая ему прежде мелодия была гимном надежды. Музыка не спасёт мир притворства, который отражает душу человека. Но музыка может вынести в своей основе душу человека. Наше лекарство?… С этой мыслью Майк внезапно и резко открыл глаза. Увидел Честера, который поджал ноги по-турецки и сидел так над ним, лежавшим на пыльном полу непонятно сколько времени. Лицо музыканта выражало спокойствие и гармонию. Глаза были закрыты, но он смотрел на него через них и когда обнаружил, что путник проснулся, прервался и открыл глаза. Слабо улыбнулся и проговорил с усталостью: — Я рад, что ты всё ещё здесь и выглядишь живым. — Лицо помрачнело и Честер поправил себя: — В смысле, я сочувствую, но всё-таки я думал, что ты попал в место похуже. — Что может быть хуже? — Э… — Он отвёл взгляд к потолку, размышляя над этим и изрёк полушёпотом: — Ад?.. Майк решительно встал на ноги, приняв твёрдое решение. Честер закрыл глаза и по лицу проскользнула тень удивления. Шинода поступил так же. Готовясь к худшему, он, к своему огромному счастью, не обнаружил чёрных демонов вокруг путника. Беннингтон наоборот, словно выделялся в комнате и его карие глаза блестели огнём силы, отражая желтый блеск лампочки. — Твои демоны отступили, Чез, — произнёс Майк, открыв глаза. — Это ненадолго. Но то, что с тобой происходит… поразительно. Ты живой. Ты не умираешь и это видно даже с закрытыми глазами. Майк подошёл к окну. Дождь закончился. Над пост-апокалипсическим городом висели облака цвета пыли, за которыми должно было что-то быть. Он верил в это. — Ты знаешь, что есть солнце за дождём? — произнёс Шинода, смотря на пейзаж города, погружённого в синюю дымку раннего-раннего утра. — Сегодня нет солнца, — парировал Честер, скрестив руки и наблюдая за действиями путника. Майк постоял пару секунд у окна. Она билась о его черепную коробку, та мысль о музыке, о его смысле жизни. Если собрать кусочки вместе, то что-то получается. Он не помнил, что за порыв это был, но внезапно ударил по окну кулаком и стекло разбилось. Шинода просто стоял и смотрел на окровавленную руку. Боли не было. Беннингтон просто спросил у него: — Майк, что ты делаешь? — В чём смысл жизни, Честер? — внезапно и отрывистым голосом задал вопрос Майк. Его собеседник выглядел явно атакованным этим вопросом и пробормотал: — Это… Типа… Сложно просто так сказать. Наверное, то, что мы можем оставить после себя… Семья. Воспоминания. Музыка и любые формы творчества. — Музыка, — спокойно и тихо повторил музыкант, затем поднял окровавленную руку и указал пальцем на Честера, — кроме вокала, у тебя есть навыки игры на инструментах? — Все виды гитары понемножку, барабаны и клавишные, — заинтересованно ответил Беннингтон. — Вообрази что-нибудь из инструментов. Твоя первая гитара, не важно что, нам нужна музыка, — объяснил Майк с огнём в глазах. — Ты серьёзно? Устроить здесь выступление? — скептически спросил музыкант, однако лёгкая улыбка засветилась на его лице. — Майк… Ты либо гений, либо тронулся. — Ни одно из двух, — ответил юноша, вздёрнув брови. Но через секунду признал: — Второй вариант ближе к истине, ну да ладно. Из разбитого окна дул холодный ветер. Шинода подошёл и схватил баллончик аэрозольной краски с пола. Затем протянул руку Честеру и с абсолютно серьёзным выражением лица прошептал: — Пойдём, пора встряхнуть этот проклятый мир. Честер кивнул и протянул руку в ответ. Когда кончики пальцев двух музыкантов соприкоснулись, воображение Майка захлестнуло всё пространство и выстроило новые образы. Когда путники мира притворства расцепили пальцы, обнаружили себя стоящими посередине улицы. Туман был синим и слабым, словно акварельным. Улицы были буквально затоплены чёрной водой, смешавшейся с пылью и гнилью. Очевидно, на город давно не опускался такой ливень. Уровень воды был три сантиметра, но кеды Майка не промокли. Фонари горели белым призрачным светом. Мир притворства был тихим и в обычном упадке. Честер сжал тонкий гриф электрогитары и надел ремень. Пальцы левой руки переместились на лады, а правая рука сжала медиатор. Он сымпровизировал какую-то смутно знакомую Майку мелодию. Музыкант с удивлением посмотрел на путника и оценил импровизированные аккорды, учитывая то, что электрогитара вообще не смогла бы играть в этих условиях. Подошёл к ближайшей стене и сделал пару штрихов, которые мгновенно превратились в огромного дракона. — Пусть мир притворства узнает, что такое вандализм во имя искусства, — без ухмылки проговорил пафосные, словно из фильма слова Шинода, с восторгом рассматривая дракона. — Знаешь, единственный плюс, который можно вынести отсюда, это то, что электрогитара работает без электричества и сразу идеально настроена, — ухмыльнулся Беннингтон. — И медиатор не пропадает в альтернативную реальность при падении на землю. — Точно. А у тебя краска в баллончике всех возможных оттенков? — Конечно. — Офигеть… Путники мира притворства путешествовали по городу, кажется, целую вечность. Честер пел и играл на гитаре, вкладывая всю свою душу, не уставая и не прерываясь надолго. Его стиль игры звучал как пост-гранж. Грязный звук электрогитары и простые, но гениальные в своём смысле гитарные рифы. Голос Честера, когда он пел, был своей собственной мелодией, то, как он чувствовал каждую строчку было незабываемым для Майка. У художника краска не кончалась в баллончике, как и бесконечное количество образов в голове. Он нарисовал в городе несколько десятков рисунков, самых разных цветов. Декорации из граффити были особенно яркими и контрастными под небом цвета пыли. Наблюдая за своим спутником, Шинода не мог отпустить те слова про «второе лицо». Честер был живым, но мёртвым? Он же шёл рядом с ним, играя на электрогитаре и явно испытывал наслаждение процессом. Если это был не он, то кто тогда? Что за счастливый и полный энергии человек? Художник выдохнул и приступил к очередному скетчу… В голову пришёл Кинг-Конг, сражающийся с Донки-Конгом. Идеально, кроссовер, который этот гнилой город не заслуживал. Но почему бы и нет? Они остановились где-то на районе из коттеджей, возможно, это был уже пригород. Майку было откровенно всё равно. Путники остановились на входе полуразрушенного дома и Шинода рисовал японского карпа на стене дома, слушая игру Честера. Художник тщательно воображал и переносил на стену каждую чешуйку. Беннингтон внезапно остановился и снял гитару. Шинода не стал ничего спрашивать по этому поводу, но оторвался от завершенного рисунка. — Классная рыба, Майк, — с восхищением проговорил музыкант, прикоснувшись к мгновенно застывшей краске. — Спасибо, — сдержанно ответил юноша и спустился с порога вниз, не зная, что сказать. Подул холодный ветер. Вода на улице подернулась рябью. Майк стоял посередине дороги и ветер трепал его волосы. Честер наблюдал за ним через закрытые глаза. — Ты встречал раньше людей здесь, Честер? Музыкант задумался на довольно долгий промежуток времени, но дал ответ: — Я не всегда запоминаю всё, когда возвращаюсь в реальный мир. Но, думаю, что ты первый реальный человек, которого я здесь видел. Шинода задумчиво провёл взглядом вниз, где дорога спускалась к другой улице и где было ещё больше домов. — Ты видел здесь людей, которых не существовало? Беннингтон отрицательно покачал головой. — Это были не люди. Это примерно то, что ты увидел, когда посмотрел на меня, закрыв глаза. Демоны подсознания. — У музыканта пробежал холодок по коже, и он точно был уверен, что это не из-за ветра. Честер продолжил: — Каждую ночь, этот город одержим. И всё меняется с рассветом. — То есть, ты здесь бываешь только ночью? — попытался разобраться Майк, внимательно слушая спутника. — Нет, я могу попасть сюда в любое время суток. Ночь - это примерно отражение моего состояния, то есть сколько времени я здесь буду торчать. Проблема в том, что ночь длится каждый раз по-разному. Иногда она почти что бесконечная, это было, когда я отключился во время кислотного трипа… Иногда не очень длинная, когда я засыпаю после бессонницы. А в этот раз мы, похоже, остались без солнца. Шинода всё ещё стоял посередине улицы. Тучи всё так же летели по небу. Беннингтон всё так же наблюдал за ним. Всё было замкнуто в порочный круг, из которого не было выхода. — За тучами невозможно увидеть солнце, — мрачно промолвил художник, — а без света секунда становится часом, час — днём, день — ночью. Я здесь теряю рассудок и день стал похожим на ночь. — Замолкнув, он хмыкнул: — Я даже говорю как псих. Я… я псих-художник… Вот блин… — У меня были рисунки, — внезапно сказал музыкант, вставая с порога дома. Затем торопливо продолжил, с озарением: — Эти рисунки могут помочь тебе сбежать. Майк быстро подбежал к Честеру, разбрызгивая чёрную воду по тротуару. Затем сбивчиво спросил: — Что на рисунках? Честер? Честер моргнул, собираясь с мыслями и объяснил: — Где-то в городе была коробка. Я помню, как когда в первый раз попал сюда, давно, нашёл коробку и нарисовал её. По-моему, в моих детских рисунках должны были остаться коробка и теневые существа… мои демоны. — У тебя есть этот рисунок? Майк терпеливо ждал. Честер молча достал небольшой листок из кармана куртки со спокойным внешне видом, но язык тела выдавал напряжение. Ветер усиливался. — Моя память отпечатала рисунок. Если попытаться и вспомнить, то я могу перенести его на бумагу. — Странно, но попытайся. Через пару минут молчания музыкант с непроницаемым лицом передал один слегка пожелтевший от времени, но идеально сохранивший форму лист бумаги. Шинода протянул руку и готов был взять ключ к спасению. Вот же он, лист бумаги, ровный и почти белый. Спасение было близко, но мир притворства подкинул очередную проблему. Резкий порыв ветра буквально подхватил обоих парней в воздух и швырнул тряпичной куклой в лужу грязной воды. Когда Майк очнулся и подбежал к путнику и помог подняться, одежда Честера даже не промокла. В его глазах был ужас и растерянность, но через секунду он прокричал в ужасе, указав рукой в противоположную сторону: — Рисунок! Сердце Майка словно ухнуло в желудок, когда он увидел, что листок бумаги, уносимый штормовым ветром, плывет по воде вниз по улице. Путники мира притворства понеслись за ним со всех ног. Ничего не было важно, кроме этой чёртовой бумажки, которая таяла в реках воды, смешанных со ржавчиной и пылью. За третьим поворотом они потеряли её из виду. — Вот чёрт… — сбивчиво прошептал Честер, вцепившись пальцами в собственные волосы и присев на край бордюра. — Почему ты не сказал о рисунке раньше, Честер? — пытаясь сдержать гнев в голосе, медленно проговорил вопрос Шинода. Беннингтон выглядел совсем плохо. Он обнял колени руками и положил голову на них, пытался спрятаться, исчезнуть. Майк очень хотел, но не мог злиться на своего спутника, который не был виноват ни в чём… и во всём одновременно. — Майк, мне жаль, извини… я не знал… я виноват… Музыкант произносил слова снова и снова, как странную мантру, это была истерика. Как возможно злиться на человека, защитные механизмы психики которого буквально выстроили целый мир, чтобы сохранить что-то поврежденное внутри? Это было ужасно. — Честер, мы найдём другой выход… — Его нет, — коротко ответил Честер, поднявшись на ноги и засунув руки в карманы куртки. Когда Майк закрыл глаза, то увидел не просто огонёк — пламя с силой тысячи звёзд горело вокруг путника мира притворства. Музыкант сгорал заживо, а ведь это никто не видел за истерикой. Вокруг них была тьма, но не просто чёрная, как в абсолютной пустоте. Это был вихрь из тех самых теневых существ. Приглядевшись, юноша смог заметить их глаза, лица, конечности. По воде на тротуаре прошла рябь. С карусели не сойти, если её не остановить. Вопрос был лишь в том, насколько долго путники могли обманываться. В порыве отчаяния художник задал себе риторический вопрос: «Зачем было обманывать себя игрой на электрогитаре и декорациями из граффити?» — Они не оставят меня в покое, — тихо прошептал Беннингтон, глядя горящими глазами на Майка, который сделал шаг ближе. Тот чуть дёрнулся вперёд и Честер словно окаменел. Пламя в глазах всколыхнулось и через секунду погасло вовсе. Шинода положил одну руку на талию, а другую поперек спины, притянув худое тело музыканта к своему, закрывая его от шторма и давая в объятьях защиту. Честер опустил голову на плечо Майка, не желая видеть ничего. Тот прижал его крепче и прошептал разбитым голосом: — Мне очень жаль. Тело юноши всё ещё горело, но медленно остывало. Истерика отходила на задний план, дыхание выравнивалось. На огонь вины вылили водопад печали и когда через несколько минут художник отстранился, то увидел, как слёзы музыканта молча стекают по лицу. Буря закончилась. — Я чувствую, что скоро настанет конец, — внезапно проговорил Честер, рассматривая свои руки, — но я правда пытался. Майк не успел ответить: его взгляд зацепился за небольшой источник желтого света в небе. Закрыл глаза. Он продолжал расширяться. Открыл глаза. Неопознанное нечто, похожее на окно, висело в воздухе, разрушая своим присутствием остатки здравого смысла и логики в мире притворства. — Мы встретимся вновь? — непонятно зачем, задал вопрос Шинода. — Когда потерян или хочешь узнать ответы, можешь прийти. Окно, — ответил Честер Беннингтон, указывая на желтый портал, — к сожалению, всегда открыто. Желтое окно, излучая желтый свет, подплыло к путникам и поглотило Беннингтона. Майк Шинода шокировано смотрел перед собой некоторое время, пытаясь осознать, что теперь он действительно совсем один. Потрепанный листок бумаги приземлился на землю. Майк наклонился и поднял его. Рисунок был размазанным, промокшим и грязным, на нем почти невозможно было что-либо различить. Юноша присел на землю и продолжил рассматривать листок, отчаиваясь с каждой секундой. Смятая бумага идеальной не бывает. Майк бросил листок бумаги на землю и закрыл глаза. В голове роем сумасшествия кружили тёмные мысли. Ведь кто придёт? Кто его найдёт? Кто заметит? В голове всплыло граффити из той комнаты Честера: «I am the forgotten». Забытый. Именно таким музыкант себя ощущал, когда был один. Шинода мог это понять. Светло-синие оттенки раннего утра заполнили мир. Желтое окно продолжало гореть в небе. Майк взял помятый листок и задумался. Это был последний признак присутствия Честера, то есть, единственная вещь, которая удерживала мир притворства таким, каким он являлся музыканту из Аризоны. Художник поднялся на ноги и в порыве отчаяния швырнул скомканный рисунок в желтое окно. Портал в неизвестность сначала ярко засиял, затем залил весь мир желтым светом, в котором крошечной песчинкой затерялся Майк. Наконец, когда свет рассеялся, он смог различить местность без открытых глаз. Странное чувство дежавю захлестнуло его. Но затем догадался: это было то самое место, где он очнулся в начале своего похождения по миру притворства. Бетонная площадка на холмике и дорожка, ведущая вниз к парку. Юноша прислонился к забору-сетке и пригляделся к окружению, освещенному желтыми, обжигающими лучами восходящего солнца. Желтое небо с немногочисленными серыми облаками и длинные, чёрные тени, словно они были нарисованы углём. Освещённый мир вовсе не был более дружелюбным. Пустыня — вот чем он оказался утром. Когда Шинода повернулся спиной к сетке, то застыл в непонимании и растерянном изумлении. Перед ним на расстоянии десяти шагов стояла картонная коробка, не очень большая, но не миниатюрная. Но не это зацепило музыканта в первую очередь: перед шкатулкой стояло теневое существо, а, возможно и человек, который стал тенью. Оно стояло, подняв голову и рассматривало Майка. — Что тебе от меня нужно? — вопросительно пробормотал юноша, не отрывая взгляда от существа. Оно молчало. Но через мгновение, как только Шинода отвёл взгляд, оно протянуло ему картонную коробку. Он взял невесомый груз и осторожно открыл коробку, поставив её на землю. Мучительная нетерпимость захватила все мысли. Майк дрожащей рукой достал содержимое коробки, чувствуя, как рассудок покидает его. Это был аккуратный, крупный и почти идеальный граненый осколок кварца. Верхушка камня была заострённой. Шинода поймал себя на ассоциации этого минерала со льдом, который окаменел за много лет нахождения здесь. В острых гранях камня отражалось палящее солнце мира притворства. Юноша полез рукой на дно и достал ещё один, почти такой же кусок камня. Ещё один. И ещё. И ещё. Майк продолжал выкладывать камни из коробки один за другим, их число уже было больше десяти. И ожидаемо задался вопросом, как в небольшую картонную коробку могли поместиться чуть меньше дюжины камней. И главное, почему именно этот минерал?… Он приподнялся с земли и огляделся в поисках теневого существа, которого поблизости нигде не было. Перевёл взгляд на коробку и на двенадцать осколков минерала, похожего на лёд. Ещё раз посмотрел вокруг себя. Аккуратно сложил камни в коробку, все, за исключением последнего осколка. Майк пристально рассмотрел кристалл хрусталя. Это чем-то напоминало те игрушки из стекла, внутри которых была залита какая-нибудь ракушка. Однако минерал не был полностью прозрачным, как стекло, на солнце блестели только отшлифованные острые верхушки-иглы. Что-то пряталось в мутной дымке посередине камня. Шиноду не отпускало мучительное ощущение обмана. Эти камни не имели смысла просто как осколки минерала, что-то было заключено в них. Затем, в последний раз запечатлев в своей памяти яркий образ желтого неба, открыл глаза. Небеса обрушились в один момент. Вокруг музыканта была абсолютная пустота. Пустотой он дышал, находился в пустоте и коробка с осколками минерала тоже стояла на пустоте. Удушающая паника сковала своими цепями душу Майка, окрашивая весь мир в чёрный. Он закрыл глаза и всё залило желтым светом вновь, но это было так неправильно. Коробка выпала из его рук и раскрылась, а осколки минерала разлетелись по бетонной площадке. Музыкант упал на колени, в панике собирая хрусталь. Драгоценные камни падали из его дрожащих рук, он не мог их собрать, минерал внезапно стал очень скользким, словно мыльным. Шинода поднял голову, ища коробку. Она оказалась поблизости. Серовато-коричневый старый картон тут же пронзили прозрачные, словно лёд, кристаллы хрусталя, которые выросли за секунду. Острые шипы устрашающе разорвали коробку и продолжали расти острыми иглами. Через несколько мгновений от коробки остались лишь клочья, а Майк попятился и прижался спиной к забору-сетке, не имея малейшего понятия, какого чёрта происходило. Он прижал к себе осколок хрусталя и с ужасом наблюдал, как остальные одиннадцать осколков растут. Острые кристаллы, коварно блестящие на солнце, были готовы разорвать Шиноду в клочья, будто бы он тоже был сделан из тонкого картона. Бежать было некуда. Музыкант хотел отбросить осколок, который держал в руке, но не смог. Он почувствовал крупную дрожь по всему телу и как вокруг внезапно стало очень холодно и замёрз, вернее, окаменел от ледяного ужаса. Маленький кристалл быстро разрастался в руке Майка. Он оглушительно громко закричал. Эхо разнеслось по всему городу и зажило собственной жизнью в каждой тени, в каждом углу оно нашло своё пристанище и породило ещё больше кошмаров. Кристаллы проникали под кожу, разрывали сухожилия и вены. Художник увидел, как на пол упали капли алой крови. Головная боль была невыносимой, хрусталь-паразит проник в кровь Майка и через бурно бьющееся сердце нёсся по кровотоку, разрушая нервную систему и проникая в мозг, отравляя мысли и разум. Он понял, что Честер был всё-таки прав… Есть вещи хуже смерти. Перед глазами быстро-быстро мелькали кровавые кадры уничтоженного изнутри хрусталём тела, а из чувств был только чёрный и первобытный ужас. Голова очень сильно болела. Майку не хотелось кричать, но вопль сам вырывался из глотки. Хотелось заснуть здесь, в луже собственной крови раз и навсегда, прикрывшись тяжёлым и удушающим одеялом из ужаса. Над миром притворства поднялось беспощадное солнце. Белый диск, единственный свидетель смерти Майка Шиноды. Через мгновение этот свет погас и больше не загорался.

***

Когда Майк открыл глаза, то не сразу понял, что происходит и где он находится. В горле пересохло и на языке было ощущение отвратительной горечи. Он услышал тиканье часовой стрелки. Почувствовал мягкую кровать под спиной. Выдохнул и повернулся к комоду, чтобы взять будильник. Часы показывали двадцать шесть минут седьмого. Скоро должен был быть рассвет. Можно было бы и вставать. Шинода поднялся с кровати и пошёл в ванную, чтобы выпить воды и умыться. Озноб прошёл, и осталась головная боль, впрочем, не хуже той, что многие испытывают по утрам. Майк осторожно включил воду и умылся. В зеркале он заметил своё лицо и невольно вздрогнул от своего взгляда. Отражение вмиг сменило выражение лица вслед за юношей и тот выдохнул, считая до трёх, чтобы сделать новый вдох. Кошмар не отпускал, но это же был реальный мир, значит, всё должно быть в порядке. Шинода выпил стакан воды и отправился обратно в свою комнату. Свет первых солнечных лучей проникал через занавески и приносил гармонию, особенный её вид, когда мир только просыпался. Юноша принял окончательное решение не ложится спать и дотянуть до конца дня и начал застилать кровать, с мыслями о том, что приготовить на завтрак себе и брату. Что-то тяжелое со звучным стуком упало на пол, когда Майк встряхнул покрывало. Он с удивлением полез под кровать, недоумевая, что это могло быть. Пошарив рукой по тёмным кроватным подземельям, наткнулся на гладкий и холодный объект. Когда эта вещица показалась на глаза Шиноде, тот почувствовал, что ему стало дурно и присел у изголовья своей кровати, считая до пятнадцати и обратно в попытке абстрагироваться от шока. В его руке лежал крупный осколок прозрачного хрусталя. Кристалл был холодный и не нагревался — Майк когда-то прочитал для школьного проекта, что настоящий хрусталь не нагревается быстро. Но лучше бы это был кусок стекла, как надеялся до последнего юноша, действительно было бы лучше. Он встал, положил камень в ящик стола и пошёл на кухню заваривать кофе с невеселыми мыслями. Обстоятельства сложились таким образом, что притворства нашел свое убежище в реальном мире. Холодные грани камня хранили тайну, разгадку которой судьба взвалила именно на Майка Шиноду, обычного выпускника, почти студента художественного колледжа. Внешне спокойный юноша, который стоял и щурился, глядя на майское солнце, на самом деле думал о втором конце нитки. Что с Честером, путником мира притворства? Его состояние узнать было невозможно, даже тот факт, что он жив… что он жил. Именно это было по-настоящему страшным.