Цин популярен во дворце

Они казались невозможной комбинацией. Как лёд, пламя и пустота. Как трое, которые должны были бы отталкиваться, разрушать друг друга… но вместо этого притягивались всё сильнее, заполняя те части, где в одиночку оставалась только боль. Сначала были тишина и осторожность. Шень Цинцю держался чуть напряжённо. Позволял им касаться себя, целовал — тихо, медленно, всегда первым, чтобы никто не ошибся и не сделал шаг, к которому он не был готов. Бинхэ и Тяньлан уважали это. Бинхэ — с напряжённым рвением, будто отмеряя каждое движение, как заученное заклинание. Тяньлан — с ленивым достоинством, будто наслаждался самим фактом присутствия. Первые настоящие стычки между двумя супругами произошли, как и следовало ожидать, почти бесшумно. Не было ни слов, ни скандалов, но воздух между ними сгустился. Однажды, когда Шень Цинцю сидел в саду, перебирая бумаги, он ощутил лёгкое напряжение. Не поднимая головы, он произнёс: — Хватит. Тяньлан и Бинхэ молча отступили друг от друга. Тяньлан налил себе чай, спокойно, будто ничего не произошло. Бинхэ сел рядом с Цинцю, ниже, как будто бы случайно. Он всё ещё играл роль покорного пса. Но теперь — с чуть прищуренными глазами. Он видел, как Тяньлан смотрел на Учителя, и это жгло. Он чувствовал, как Тяньлан касался его пальцев, небрежно, в проходе, и это бесило. Он сам был собственником, хищником. А Цинцю — его. Даже если сам Шень Цзю этого пока не понимал. Тяньлан, в отличие от него, не ревновал открыто. Он лишь смотрел, наблюдал. И каждое движение Бинхэ взвешивал, как стратег — шаги на доске. Он понимал, кто стоит перед ним. Видел, что именно Бинхэ скрывает под вуалью смирения. — Ты будешь долго так притворяться? — как-то спросил он его, когда Цинцю ушёл в павильон за книгами. Голос его был мягким, почти ленивым, но в нём сквозила опасность. — Пока он не перестанет бояться, — спокойно ответил Ло Бинхэ. Тяньлан хмыкнул. — Осторожней. Он может предпочесть того, кто не носит маски. — Но он сам живёт в маске, — Бинхэ сжал губы. — И лучше меня знает, как её не снимать. На этом разговор закончился. Иногда по вечерам Шень Цинцю позволял себе расслабиться. В саду, в лунном свете, с чашкой хорошего вина. Тяньлан сидел рядом, распустив волосы, смотрел в небо. Его спокойствие было заразительным. Бинхэ сидел по другую сторону, не отрывая взгляда от Учителя. — Я не умею делить, — однажды прошептал он. Шень Цинцю ответил не сразу. Он сделал глоток, посмотрел на отражение луны в чаше. — Но ты учишься. — Ради тебя, — прозвучало слишком искренне. — Ради себя, — поправил Цзю. — Я хочу, чтобы ты был… цельным. Не обломком. Он не добавил: «Ты тогда был страшным». Он не сказал: «Я боюсь, что ты снова станешь таким». Но Бинхэ понял. И опустил голову. Тяньлан никогда не произносил громких слов. Он просто был рядом. Целовал в висок, если Цинцю засыпал в кресле. Проводил ладонью по плечам, когда тот возвращался с собраний. Однажды он просто сказал: — Ты остался таким, каким был, когда я впервые увидел тебя. Странный, сильный, дерзкий. Это прекрасно. И Шень Цинцю впервые за долгое время улыбнулся, искренне, без тени напряжения. Ночи были разными. Иногда Цинцю ложился между ними, и они касались его — осторожно, по очереди или одновренно. Иногда он засыпал с головой на груди Бинхэ, а Тяньлан читал книгу, прикасаясь пальцами к его запястью. Иногда никто не говорил ни слова, но в комнате было тепло. Они были — как три угла треугольника. Не идеальные. Но прочные. И между ними начала рождаться вещь, куда более редкая, чем любовь. Доверие.