Цин популярен во дворце

День выдался редкостно пасмурным — небо над горами Цанцюн низко нависло, будто собиралось пролиться дождём, но сдерживало себя. И в этой прохладе, среди влажного шёпота ветра и дыхания сосен, Лю Цинге вернулся. Он не предупреждал. Просто оказался на пороге павильона, как когда-то раньше, ещё до всех катастроф, до крови, до демонов и мертвецов. Шень Цинцю вышел навстречу, и на миг в его лице промелькнула эмоция — будто лёгкий отблеск прежнего, утраченного. — Цинге, — коротко, почти удивлённо. — Я был неподалёку, — глухо ответил тот, — решил… зайти. Поздравить. И хоть голос его был ровен, глаза — нет. Они метались по лицу Шень Цинцю, по его рукавам, по складке у губ, по тому, как он держал чашку чая — и не дрожала ли та рука, не побледнели ли пальцы? Бинхэ пришёл почти сразу. Он не сказал ни слова, просто встал позади Учителя, чуть сбоку. Его взгляд — пустой, спокойный, как у каменной статуи, но Шень Цинцю сразу заметил, как побелели костяшки пальцев, сжимающих пояс. Тяньлан тоже был здесь, но не подошёл. Он стоял чуть в стороне, с чашей вина, лениво наблюдая. Его не волновали ревности — он понимал, где его место, и чувствовал себя уверенно. А вот Ло Бинхэ... горел. Медленно. Тихо. Изнутри. — Ты стал чаще улыбаться, — сказал Лю Цинге, и в его голосе был оттенок горечи. — Это… приятно видеть. — Глава Цанцюн обязан быть спокоен и уравновешен, — ответил Цзю, чуть наклонив голову. Он ощущал, как за спиной сгустилось напряжение. Ло Бинхэ не касался его, но каждый взгляд, каждый вздох был словно кольцо вокруг горла. — У тебя… всё хорошо? — Лю Цинге чуть приблизился. — Я слышал, как всё произошло. С браками. С союзом. Это… Он не договорил. Бинхэ сделал шаг вперёд. Встал рядом, очень близко, почти коснулся плеча Цинцю, словно обозначая: я здесь, ты — нет. — Всё действительно хорошо, — сказал он голосом вежливым, но глухим от ярости. — Учитель получает всё, что заслуживает. Больше никто не посмеет причинить ему боль. Цинцю коснулся его руки — легонько, как будто предупреждение. Но это не успокоило. Лю Цинге заметил это касание и опустил глаза. Его кулак дрогнул. — Я рад, — сказал он, слишком тихо. — Просто… хотел поздравить. Он развернулся и пошёл прочь. Шёл прямо, не оборачиваясь, не сказав ни слова больше. Тишина повисла в саду. Бинхэ не двигался. Он смотрел в спину уходящего Лю Цинге, как хищник, готовый броситься. Шень Цинцю медленно повернулся к нему. — Бинхэ… — Он любит тебя, — глухо произнёс Ло Бинхэ. — Он всё ещё… любит. Цинцю вздохнул, провёл ладонью по виску. — И что ты хочешь с этим сделать? Убить его? — Если вы прикажете. Слова были сказаны без тени колебаний. Без эмоций. Просто как факт. — Я никогда не прикажу убивать за чувства, — Цинцю посмотрел в его глаза. — Он мне дорог. Как Глава, как друг. Но не более. Бинхэ не ответил сразу. Он наклонился ближе — лоб к его лбу, дыхание тяжёлое. — Просто… не отпускай меня. Не отпускай. — Я и не собирался, — спокойно ответил Шень Цинцю и обнял его. И в этом объятии Бинхэ дрожал. Молчал. Но где-то глубоко внутри он всё равно прижимал когти к груди, готовый рвать. Потому что он никогда никому не отдаст Учителя. Никому.

***

Вечер накатывал медленно, как тёплая вода — мягкий и тихий. Небо над горами было прозрачно-фиолетовым, тени удлинялись, и павильоны школы будто затаили дыхание в ожидании ночи. Шэнь Цинцю стоял на каменном мостике, глядя вниз, на пруд. Кои лениво скользили в глубине, вода была прозрачной и гладкой. Он не обернулся, когда услышал шаги. Просто сказал: — Я знал, что ты не уйдёшь сразу. Лю Цинге замер у входа на мост, не решаясь приблизиться. В его лице был тот самый взгляд — не юношеский, не пылающий, но всё ещё полный чувства, затаенного где-то глубоко внутри. — Я просто… хотел подышать. Он подошёл, остановился рядом. Не слишком близко, но и не на расстоянии. — Тогда давай дышать вместе, — тихо ответил Цинцю. Молчание. Долгое, тяжёлое. Только всплески воды и далекий крик журавля. Шэнь Цинцю сказал первым: — Всё могло сложиться иначе. Лю Цинге едва заметно напрягся. — Если бы ты тогда подошёл. Если бы не ушёл. Если бы не оттолкнул… — его голос был ровным, но очень усталым. — Я же звал тебя, Цинге. Я ждал. Долго. — Я боялся, — глухо признался Лю Цинге. — Боялся, что слишком много чувств. Что ты… отвергнешь. — И я бы, — честно признал Шэнь Цинцю. — Тогда — да. Потому что я был другим. Слишком гордым. Но если бы ты не ушёл тогда, если бы остался — возможно, всё было бы иначе. Он повернулся к нему, впервые за вечер глядя прямо в лицо. — Знаешь, почему я это говорю? — Потому что хочешь добить меня? — Лю Цинге улыбнулся тускло. — Нет. Потому что не хочу, чтобы ты продолжал винить себя. Это не твоя вина, что всё вышло так, как вышло. Это просто… жизнь. Я изменился. Ты изменился. Но в других обстоятельствах — возможно, ты был бы рядом. Возможно, только ты. Лю Цинге отвернулся. Глубоко вдохнул. — То есть надежды нет? — Есть, — ответил Цинцю, и это слово повисло в воздухе, как капля росы, хрупкое, колеблющееся. — Она очень маленькая. Очень хрупкая. Я по-своему люблю их — Бинхэ и Тяньлана. Это правда. Но я человек, не скала. Моё сердце — не застывший лёд. Он подошёл ближе, коснулся пальцами плеча Лю Цинге — едва, как прощение. — Если когда-нибудь ты всё ещё будешь рядом… если будешь просто рядом… — он замолчал, потом добавил: — Я не знаю, что будет. Но я бы хотел, чтобы ты остался. И в этот миг Лю Цинге понял: его чувства не были напрасными. Он опоздал — да. Он многое упустил — да. Но быть рядом… Быть нужным… Быть тем, кто всё ещё может что-то значить… Он кивнул. — Тогда я останусь. Пусть даже в тени. Пусть просто — буду. И Шэнь Цинцю кивнул в ответ. Без слов. Но с теплом. С тем самым теплом, которое он когда-то не позволил себе дать.