Вне досягаемости

      Нега свинцовой усталости накатывает одним махом на лесного стража, когда он может наконец всецело расслабиться. На чужую руку прилечь очень удобно, вопреки разнившимся мнениям даже по такому бытовому вопросу. Ещё приятнее — накрыться по шею тонким покрывалом, как безопасным внешним куполом, и ютиться в горячих объятиях. Мысли дикими лианами путаются в голове, и это тоже приятно. Беспечно. Вообще слишком хорошо сейчас, несмотря на остаточные специфические ощущения, к которым Тигнари всё ещё привыкает с завидной неторопливостью.       — Чего спрятался? — в опасной близости к пушистому уху шепчет аль-Хайтам. В опасной, потому что стража как обычно мурашками ведёт от тихого глубокого голоса.       — Мне что теперь всю ночь оголяться перед тобой? — фыркает фенек и пуще прежнего зарывается в одеяло. Уже из банальной вредности и желания подразнить.       — Пару минут назад ты вожделел это больше всего, — ленивый ответ, не заставивший себя ждать.       Хайтам не падок на саркастические нотки в чужих речах. Никогда не был. Зачастую, язвительные собеседники вызывают у него жалеющую усмешку, едва скользящую по лицу, а самое важное, что секретарь извлекает из бесед с таким типом людей — это, конечно, гордость за собственную интеллектуальную самодостаточность. Тигнари на его тщеславие только глаза закатывает, учить снисходительности и простоте пытается. Но библиотечный страж неисправим и непреклонен ко всем его авторским нововведениям. А, да, ещё негласное правило надменности аль-Хайтама, распространяющееся на всех ныне живущих, вплоть до величайших Архонтов, каким-то чудом обходит Тигнари стороной.       Сам Тигнари ощущает на себе непомерное уважение этого человека, сам не знает за какие заслуги.       — Ты хорошо сегодня потрудился, — как ни в чём не бывало продолжает аль-Хайтам и несколько раз целует Тигнари в висок. Тот уже не знает, куда бежать от его давления. Он не привык смущаться, пусть стыд и стеснение — естественные реакции любого человеческого организма.       — Но я буквально лежал на одном месте, Хайтам.       — Тогда славно постарался только я, — колко парирует аль-Хайтам. Просто издевается, подталкивая на эмоции, но Тигнари давно все ловушки секретаря разгадал, выучил и нашёл верные обходные пути — как прилежный ученик, горящий всесторонним обучением.       Они молчат и обнимаются около часа. Время пока не настолько позднее, чтобы беспокоиться об этом. Оба считают глупостью силиться продолжать бессмысленные диалоги, когда слов просто не находится. Хайтам вообще никогда не был падок на длительную болтовню, либо же выступал как молчаливый слушатель. Слушатель, глядя на которого напрашивается лишь один вывод — ему абсолютно безразличен собеседник и предмет его разговоров. Однако это никогда не бывало верным умозаключением.       Тигнари мечтательно слушает за окном треск и тихое бормотание сумеречных птиц. Кажется, пернатые гости сидят прямо на каменистом подоконнике и общаются с друг другом вполголоса; очень не свойственно для них в дневное время, ведь обычно Тигнари едва успевает прикрыть уши дабы не поймать чувствительными перепонками целый хоровод резких криков пролетающей стаи.       Близко-близко едва дышит секретарь. Грудь вздымается с поразительно длительными перерывами, и если абстрагироваться от его касаний, то может показаться, что Тигнари в кровати совершенно один. Его руку нежно перехватывают под одеялом, и только тогда фенек словно просыпается от тихой сладкой дрёмы. Мелкие филигранные поцелуи оседают на оливково-чёрной макушке, и Тигнари любовно жмурится, поддаваясь уже щекой навстречу тонким шероховатым губам. Столько раз он приносил аль-Хайтаму растительные крема — и ни один из них так и не вошёл в его пользование на постоянной основе.       — О чём ты думаешь, лесной защитник?       Тигнари хмурится от официального тона, но, столкнувшись с добрыми разноцветно-фруктовыми глазами, вновь млеет.       — Думаю о том, как мне нравится ночевать здесь, несмотря на незримого третьего сожителя, — честно отвечает Тигнари. — Ещё распорядок дня выстраиваю на завтра. Утром необходимо дважды обойти близлежащие у деревни Гардхарвы леса. Придётся проснуться рано.       — Ты не пойдёшь.       — Ошибаешься. Я даже побегу и ты точно меня не остановишь, секретарь.       — Любишь лес больше меня?       — А ты метафизические книжки.       — Сам же не веришь в то, что сказал, — аль-Хайтам сильнее, но не до дискомфорта, жмёт в объятиях маленькое тело Тигнари. — Забудь это. Так или иначе мы оба прекрасно знаем о глубине чувств друг к другу, так ведь? Подобные дискуссии ни к чему хорошему не ведут.       Тигнари молча соглашается с ним. Перепалки, даже ленивые и шутливые, очень утомляли голову своей бессмысленностью.       В полутьме видно нечётко, но стоит Тигнари немного развернуться, и взгляд цепляется за безмятежно расслабленное лицо аль-Хайтама. Спокойная улыбка учёного тоже предназначена лишь ему — никто посторонний не удостаивается его искренности и доверия. Лесной страж доверяет взаимно и поэтому уже через несколько секунд прикрывает глаза, позволяя организму делать своё ночное дело. Сон приходит быстро.       — А знаешь, — невнятно шепчет Тигнари, уютнее сворачиваясь в объятиях учёного, — кактусы, в том числе красноплодники, могут спокойно переносить жару до шестидесяти градусов… Я бы и минуты не продержался… Вода хранится внутри них и, если путник был слишком самонадеян или глуп, раз не взял достаточно питьевой воды, а поблизости нет никаких намёков на водоёмы, из кактусов можно пить. Главное уметь различать ядовидые среди всех остальных. Иначе утоление жажды будет последним, что ты сделаешь.       — Ты уже начинаешь мне во сне лекции читать? — аль-Хайтам хмыкает в нос и, осторожно касаясь, смахивает со лба фенека лаймовые пряди. Тигнари скулит в полудрёме едва слышно, совсем как настоящий зверёк.       — Я всё ещё не сплю. Вспомнил просто, — конец фразы Тигнари мямлит уже невнятно, а Хайтаму остаётся лишь угадывать значение по предыдущему контексту. Лис ловкими пальчиками пробирается к учёному за спину. Почти неощутимо поглаживает подушечками продолговатый боевой шрам и, оставляя ладонь на том же месте, вскоре размеренно сопит.       — Я понял. Добрых снов тебе.