Одинокие паруса

      Высокая башня, уходящая верхушкой в облака. Живописная картина, но подниматься по ней невероятно утомительно. Ещё более утомительно ждать Дазая Осаму, который позволяет себе опаздывать на двадцать минут и шестнадцать секунд. Фёдор умеет ждать, но более приятной эта скука не становится. Остается верить, что ожидание окупит себя, и успевший нашуметь капитан…       Хлопок. Дверь распахивают с ноги. Пальцы замирают на рукояти кинжала и медленно с нее соскальзывают. Черный плащ, черная пиратская повязка на видящий глаз, улыбка блаженного — все так поверхностно-просто, что настораживает. И раздражает. — Что это за клоун? — надменный интерес был направлен к остальным собравшимся здесь столпам.       То есть вот это — Дазай? Достоевский позволяет себе на секунду прикрыть глаза, чтобы спрятать ярость на дне зрачков. Он отворачивается от него. Чужая маска профессионально выводит из себя. Дазай опасен, без сомнения. Чертовски опасен. А ему просто нужна пара минут спокойствия и дальнейшее наблюдение со стороны, идеальный сценарий. Естественно, все идет с точностью до наоборот. Непонимание собственных эмоций давно стало нормой. — Если я проиграю, мы будем друзьями.       Давно ему не хотелось ни с кем… подружиться. Но сейчас парень, стащивший ушанку, заставляет пойти на это. Заставляет ли?       Дуэль — продолжение поединка. Сражаться со своим кривым отражением — забавный опыт, давно ему не было так интересно с кем-либо. Дазай Осаму… Что ж, он однозначно стоил двадцати минут ожидания.       Они оба проиграли или оба выиграли. И возвращение ушанки молча объявляет выбор каждого из них. Внутри Фёдора пузырится что-то тёплое и яркое, но быстро утихает под противное «Дост-кун». Несколько вопросов появляются в фиолетовых глазах, но попадают лишь по чужой спине, уходящей куда можно дальше. Всё оставшееся собрание Достоевский по большей части молчит, наблюдая. И понимает, что будет ждать, нет, уже ждёт. Их следующая встреча обязательно произойдёт.       Он выходит из башни и тут же оказывается в чьей-то цепкой хватке, которая тянет за угол. Это оказывается Осаму. То есть он мог отсидеть собрание, но предпочел прохлаждаться за дверью? Показательно. Впрочем, пренебрежение Дазая легко понять: на собрании не было сказано ничего дельного. Никому, будто, на самом деле, не нужна была эта встреча, лишь… формальность? Хочется верить, что это исключение из правил, но самообман — удел слабых.       У Дазая теплые руки. И это приятно, потому что Фёдору стабильно холодно, несмотря на достаточно высокую температуру. К тому же, когда к тебе прикасаются раз в вечность, сложно не заострить внимание. Значит, это дружба? Интересно, а откуда Дазай знает, как дружить? — Дост-кун, приветик, ещё раз. Что там было на этом собрании, хотя не важно, не хочу слушать эту скукотищу. Меня больше интересует, что такое прелестное сокровище, как ты, забыло на данном мероприятии, — секундная тишина, прежде чем юноша подставляет свой палец и чужим губам. — Точно, ничего не говори. Сначала нам нужно узнать друг друга получше. Мы теперь друзья, и это необходимо. А, и расслабься ты. Ха-ха. Я же не собираюсь как-то вредить своему единственному другу. Ты как давно на Тортуге? Просто мне бы так хотелось сводить тебя в одно место, уверен, ты там не был.       Он огромная тактильная катастрофа. Это немного выводит из равновесия. Достоевский аккуратно убирает его ладонь со своего лица, но не отпускает пальцы. Чужое вторжение в личное пространство непривычно и вызывает легкое беспокойство. Но тепло. Он отпускает чужую ладонь, лишь когда чувствует себя согревшимся. Пытается вспомнить, когда кто-то вызывал так много эмоций, и не может. — Посмотрел бы я на твою попытку навредить, — ухмыляется, качая головой. — Тортуга мне мало знакома, хотя мы и приплыли пару недель назад.       «Удиви меня, давай. До сих пор у тебя отлично выходило. И даже не делай вид, что не заметил этот вызов», — думает Достоевский — Я постараюсь удовлетворить твоё любопытство, Дост-кун, — на лице появляется улыбка, которая немного отличается от всех предыдущих. Потому что она настоящая. Впервые за долгое время. Осаму ведёт его на небольшую скалу в паре километров от порта. — Раньше я постоянно уходил сюда. Это было то место, где Мори не мог меня найти… Или просто не хотел. А ещё сюда никто больше не ходит, а и тут весьма красиво на закате       Солнце сейчас как раз уходило за горизонт, окрашивая воду в розоватые цвета на стыке с небом. Не новое зрелище для пиратов, что постоянно видят подобное на корабле, и всё же… Почему-то именно здесь это чувствуется по-особенному. Может, дело в том, что данное место помогало шатену справиться со многими проблемами в своë время? — Очень красиво, — произносит через некоторое время Фёдор, разглядывая тонкие черты чужого лица. Дазай выглядит таким умиротворенным здесь. Это определенно хорошее место. Маска вскоре вернется на свое привычное место, но пока можно ловить момент внезапной искренности. Достоевский видел тысячи закатов, но впервые это так потрясающе. И дело, определенно, в человеке рядом с ним. «Его первый друг» прекрасно звучит. И еще больше нравится возможность взять Дазая за руку — удивительно теплую. На улице становится холодно и желание затащить куда-нибудь шатена несомненно множится. Он мог бы уйти, будь у него выбор. Улыбка на лице причиняет несильную боль. Фёдор истратил весь их годовой запас за одно сегодня. — Мне недавно подарили несколько сортов первоклассного чая, — можно не продолжать — он всё понял, но привычка сильнее. — Уверен, тебе понравится. — Да, конечно. Я с радостью попробую чай, которым ты угостишь меня, — Осаму не чувствует вкуса уже достаточно давно, но это сейчас имеет последнее значение — Мы пойдëм на твой корабль, Дост-кун, или предлагаешь посетить какую-то забегаловку у порта?       И вот они идут рядом друг с другом по ночным улицам, держась за руки. Фёдор ведёт Дазая всё ближе к кораблям, и в какой-то момент произносит: — Позволь мне побыть гостеприимным хозяином, — в темноте улыбка незаметна. Корабль явно лучше какой-то забегаловки: в вопросе напитков в том числе.       Мысли Достоевского целиком были заняты человеком неподалёку. Ведь тот явно понимает, что отравить его сейчас достаточно легко, но спокойно следует за владельцем судна, не отпуская руки. Кормить ядами сегодня никто никого не собирается, сейчас у Фёдора другие планы. Хотя… Алкоголь своего рода отрава — дурманит чужой разум, опускает людей до животных. И тем интереснее увидеть чужую реакцию. Все же, шатен далеко не обычный.       Немного свечей и лунный свет, быстро расставленный чайный сервиз. Да хун пао и правда вкусный чай, приятным бонусом идет эффект опьянения. Легкий, действует далеко не на всех, но послужит хорошим началом. Стоящая в стороне бутылка рома — она тут была и до их прихода — вполне подходит для продолжения. Хотя, конечно, зависит от Дазая. У него достаточно времени решить — не мог он не понять чужой ход мыслей. Они слишком похожи. Возможно, виновато очарование ночи, но это не настораживает и не пугает. Они встречаюсь глазами, что искрятся в лунном свете. — Осаму, — первый глоток, — ты не против перейти на имена? — Вовсе нет, Федя. Я очень даже рад перейти на такое обращение. Кстати, чай очень вкусный. Особенно горьковатые нотки алкоголя. Неужели хочешь споить меня? — на лице шатена появляется ухмылка, он улавливает лишь запах, но этого достаточно. — Я не против. Выпью все, что нальешь, — руки его слегка дрожат, но дело явно не в предстоящем распитии спиртного. Тогда проблема в человеке напротив. — Рад, что тебе понравилось, — улыбка превращается в оскал, который успешно скрывается за чашкой.       Шатен сам позволил споить себя, а значит, сегодня без увлекательной игры в постепенное повышение градуса — она слишком проста. Все по-честному: чашки сменяются стаканами с алкоголем. Ром хорошей выдержки — мерзавец-поставщик не зря клялся и божился. Верилось не столько в его обещания, сколько в законченную трусость. Не тот человек, что способен разыграть сцену с клинком у горла.       Проходит некоторое время, и диалог продолжается. — Откровенность или желание, Осаму? — взгляд на секунду останавливается на губах, но разум заставляет сбросить наваждение. Интересно, помнит ли он о том, что творит под высоким градусом? Впрочем, это не влияет на намерения Фёдора. Украсть поцелуй Дазая как главная цель этой ночи. — Весьма интересный вопрос. Даже не знаю, чего я боюсь больше: твоих фантазий или раскрытия правды… — недолго подумав, тот произносит.— Я полностью в распоряжении твоих желаний, Федя.       Он не может сказать другого, доверие к собеседнику, пусть по-странным обстоятельствам, растёт, но знать тому о Книге пока точно рано. Именно поэтому он и делает подобный выбор. Пускай Достоевский и не особо пытается в данную секунду вытянуть тайны. Это произойдёт потом, сейчас шатен влияет на него так, как никто прежде. Мужеложство — смертный грех, очередной в его личной копилке. — Поцелуй меня, Осаму.       На секунду глаза Дазая удивлëнно расширяются, но тут же приходят в норму. Кружка рома окончательно опустошается, и он поднимается со стула. Несколько лëгких шагов, и вот он оказывается около Достоевского. — Никогда бы не подумал, что мой первый поцелуй заберут в подобных обстоятельствах, — щëки слабо краснеют, когда шатен тянет Фёдора на себя, осторожно схватив за запястье. Не думал же он, что всё будет так просто, разбрасываясь столь постыдными желаниями? А может это всего лишь глупое влияние алкоголя. В любом случае, парень оказывается на кровати, к тому же прижатым к подушке. — Надеюсь, ты не пожалеешь о своëм желании.       Пальцы мягко проводят по чужой щеке, а затем розовым губам. На секунду Осаму останавливается, будто осознав происходящее, но лишь на секунду. Сердце чуть ускоряется, прежде чем губы Дазая мягко накрывают его, а руки несильно сжимают несколько прядей чëрных волос. Кажется, алкоголь действует слишком сильно, ведь после продолжительного поцелуя шатен опускает голову на чужую грудь, слыша как часто бьëтся ещё и его сердце. Для первого раза он незаконно хорошо целуется, и это единственная мысль, которая остается с Фёдором. Может быть, это был какой-то особо крепкий алкоголь? Ведь что может быть естественней поцелуя по пьяни? Хотя он сомневается, что именно кружит голову: выпитый алкоголь или чужой запах. — Кажется, теперь тебе время ответить на свой же вопрос.       Достоевский запускает руку в мягкие волосы и начинает ласково массировать кожу головы, пока шатен прикрывает глаза чуть наклоняя голову в сторону его руки. Тут не о чем думать. Он слишком не в себе, и обмен информацией может произойти на абсолютно невыгодных условиях. — Я полностью в распоряжении твоих желаний, Осаму, — улыбается тот, повторяя слова друга, едва сдерживаясь, чтобы не провести пальцами по мраморной коже. Все же, несмотря на его ум, известность и взрослый взгляд на мир, Дазаю шестнадцать. И, по мнению Фёдора, сначала он должен получить согласие. — Это нечестно… — неожиданно это было сказано слишком по-детски. Руки впиваются в чужую одежду, сминая её пальцами. — Я хочу… — желание о котором тот не признаётся даже себе медленно произносится именно сейчас. — Почувствовать себя нужным и любимым… Пожалуйста, делай что угодно для этого, — он молчит десяток секунд, прежде чем почти шепотом произнести. — Ты заплатишь за то, что заставил меня это сказать.       Дазай слабо дрожит, и, заметив это, Фёдор не может сдержать улыбки. Тот просто лежит у него на груди, и перевернуть обоих, аккуратно придерживая голову собеседника, несложно. Наконец появляется возможность заглянуть ему в глаза. Дазаю чертовски идет быть разбитым. — Как скажешь, — новый поцелуй. Чужие губы все такие же мягкие и теплые, и Достоевский действительно пытается вложить в этот поцелуй нежность. Не любовь, — если бы он знал, что это такое. Прости, Осаму, чувствовать себя любимым — это не к нему. Однажды он найдёт кого-то более человечного. Но вот нужным…       Кончиками пальцев он обводит линию челюсти и спускается на шею. Ткань бинтов хочется грубо сорвать, но Фёдор лишь оставляет пару долгих поцелуев на границе ткани с кожей и поднимает голову. — Позволишь, Осаму? — он подцепляет ногтем плотную белую ленту и несильно оттягивает её. Вопрос не только о бинтах на шее — проклятые повязки обвивают большую часть тела Дазая. И чтобы выполнить желание, ему нужно заставить шатена чувствовать себя комфортно и без них. За это тоже придется заплатить. Но сейчас Достоевский как никогда уверен, что любая цена того стоит. — Позволю, — шëпотом отвечает на выдохе Осаму. Присаживается на кровати и медленно начинает копаться в пуговицах рубашки. Он не думает, зачем ему снимать одежду, просто делает. Вскоре все, кроме бинтов, оказывается на полу; взгляд притягивается к фиолетовым глазам. — Бинты я снять не в состоянии…       До этого без них его видел лишь Мори. Только один человек и оттого немножко некомфортно позволять кому-то ещё заглядывать под них. Да и как он отреагирует на увиденное? Непонятно, правда, почему Дазая это так сильно заботит. Происходящие события слегка пугают, и он просто наклоняется вперëд, утыкаясь головой в чужую грудь. Фёдор обнимает того одной рукой, другой проводя по голове. Возбуждение отступает. Одно чужое движение, и на него будто обрушился резкий поток холодной воды. Быстро и радикально прочищая голову, даже алкогольный туман рассеялся.       Как-то резко вспоминается возраст Осаму. Его очевидная неопытность, слова о первом поцелуе, большая восприимчивость к алкоголю… Впервые за долгое время внутри царит сумбур. Это же был его выбор, верно? Отзывчивость, с которой он отвечал, отсутствие сопротивления… Что-то внутри мерзко смеется — «Сопротивление от напившегося, когда он считает тебя другом? В какие еще сказки веришь? Отзывчивость: самого Дазая или очевидные реакции тела?»       Достоевский скидывает верхнюю одежду, оставаясь в рубашке, не позволяя движениям выглядеть нервными. Он мягко толкает Осаму на кровать, чтобы через пару мгновений накрыть одеялом. Ложится рядом, не выдерживая дистанции, руки снова тянутся к темным прядям. Правда, сейчас в этом нет никакого подтекста. — Кажется, пора спать, — роняется в пустоту: Фёдор прекрасно понимает, что не сможет уснуть. Но вот шатену не помешало бы отдохнуть.       И вот снова. Почему человек, с которым он знаком меньше суток, вызывает такое желание заботиться о нем? И что самое страшное — вызывает внутренние конфликты. Имел ли Достоевский право пользоваться его слабостью, предавать доверие, чтобы удовлетворить свое желание? Вовремя остановиться — это хорошо, но еще лучше было бы не начинать вовсе. И почему ему, черт возьми, не все равно? С каких пор он задаётся такими вопросами? Если дружба — это такая бесконечная головная боль, то ее переоценивают. Однако взгляд случайно падает на темную макушку — руки живут своей жизнью, продолжая перебирать волосы — и он невольно улыбается. — Почему ты остановился? — резкий вопрос, будто на Дазая всё это время вовсе не действовал алкоголь. — Разве это не будет платой за то, что ты так долго терпел меня? — но вот звучит ещё одна фраза, которая бы никогда не произнеслась в других обстоятельствах. — Неужели… Ты действительно хочешь стать моим другом? Не будешь использовать и предавать? — они слишком похожи и иногда совершенно не знают чего ожидать друг от друга, однако те прикосновения к волосам особенно влияют на его доверие.       Глаза закрываются. Ответ не сильно нужен: всё же, он был дан секунду назад действиями. С другой стороны, хочется услышать подтверждение своих мыслей словами. Так будет спокойнее. — Я правда хочу стать твоим другом, Осаму, — произнести это вслух оказывается проще, чем казалось. — Не буду использовать и не предам, — в первый раз Фёдор даёт кому-то обещание с такой отчаянной решимостью сдержать.       Дазай быстро засыпает, и во сне выглядит таким умиротворенным и таким красивым. Ещё долго Достоевский не может уснуть и лежит, слушая чужое дыхание, глядя в никуда. Голова тяжелая, мысли тягучие и обрывистые; он абсолютно не может сосредоточиться.       Небо за окном начинает светлеть, когда он наконец закрывает глаза, признавая свое поражение. В каком-то смысле эта ночь перевернула всю его жизнь, но сил анализировать произошедшее не осталось.       Фёдор утыкается головой в чужое плечо и засыпает. Слишком долгий день.