Любовь с двойным стандартом

      1 ноября 2010 года.       Остров Виктория, город Викториавиль.       В аэропорту Викториавиля её встречала толпа, как и всегда. Фанаты смотрели на неё, как на богиню. Вспышки камер били в глаза, охранник едва сдерживал напор. Нина улыбалась уверенно, будто родилась на сцене. А внутри смеялась. Эти люди… жалкие, наивные, безликие. Они поклонялись образу, который она сама создала. Ни один не знал, какая она на самом деле. И, к счастью, не узнает.       Шикарная машина уже ждала. Дверца открыта, водитель кивнул. Она скользнула внутрь, спокойно, красиво, как королева. Всё сразу встало на свои места: порядок, роскошь, контроль.       В отеле её номер оказался безупречным, именно так, как она и ожидала. Бархатное изголовье кровати, мраморная ванна, панорамные окна с видом на океан: всё говорило о статусе.       Дверь номера мягко закрылась, отсекая шум, вспышки и восхищённые взгляды. Нина небрежно сбросила туфли и бросила сумку на кресло, неважно, что она дизайнерская. Маска с лица сползла, улыбка, отрепетированная до миллиметра, исчезла, будто её и не было.       «Ну наконец-то…» — подумала она, рухнув в соседнее кресло.       Здесь не было камер, фанатов и никакой игры, можно было быть собой и спокойно подумать. Ради чего всё это? Ради кого? Ответ был один: Эдвард. Она приехала не просто ради съёмок в историческом фильме, а за своим будущим.       Мысли метались в голове, как вспышки камер в аэропорту, резкие, невыносимо яркие.       Она вытянула ноги, закрыла глаза и вспомнила тот день, когда впервые попала в Голливуд. Модельное агентство набирало девушек для рекламы одежды. Хотя сама она мечтала о съёмках в нижнем белье, с её «обалденной» фигурой, как она считала, это было едва ли не призвание. Тогда её место в съёмках, разумеется, «купил» родной отец, и ей было всё равно, что об этом думают другие. Правда, она мечтала, что покажет фотографии Эдварду, тому самому «примерному мальчику», который, по её словам, «в семнадцать лет видел девушек в купальниках только на пляже». И что особенно забавно, каждый раз смущался, краснел и отводил взгляд. «Смешной, но милый», — подытоживала она с лёгкой снисходительностью. Дворянин, который соблюдал семейные традиции. Что с него взять?       Нина с детства смотрела на этого «золотого мальчика» как на чудака: наивного, со старомодными взглядами на жизнь, будто бы из другого времени. Он казался ей чуждым реальности: избалованный, привыкший получать всё по первому требованию. Внук правителя и владельца острова Виктория, он с юных лет знал, что однажды займёт его место, не просто титул, а фактическую власть над целой страной. И всё же по-своему она его уважала: за знатное происхождение, за положение семьи, за то, что он был наследником великой династии. Такого невозможно было не ценить, даже если жить по его правилам она не собиралась.       После того как его дед ушёл в отставку, Эдвард стал управлять Викторией. Молодой, амбициозный, не такой скучный, как прежний владелец острова. Страна расцвела. Всё стало более современным, технологичным. Только моральные рамки остались. Виктория была её домом, но домом, где за каждый неверный шаг осуждают.       Нина провела рукой по стеклянной поверхности столика, машинально, как будто вытирая пыль, которой не было. В номере всё сверкало. Как и она. Девушка поднялась, прошлась по комнате, скользнула пальцами по мраморному подоконнику, спинке кресла, словно проверяя, реальность ли это всё. Иногда ей казалось, что жизнь — декорация. Красивая, успешная, но не настоящая.       Она остановилась у комода. Машинально отметила в зеркале, в глазах что-то дрогнуло.       Ей вдруг стало зябко. Хотя в номере было тепло.       Всё должно было получиться. Всё.       Ведь она к этому шла, сквозь съёмки, кастинги, улыбки, пустые разговоры и… одиночество.       Когда-то она убеждала себя, что порвала с семьёй, потому что стала другой. Но стоило вспомнить, и в голове снова всплывал тот вечер — без крика, без скандала. Просто взгляд. Просто фраза. Слишком точная. Слишком болезненная. И самое обидное, что он был рядом тогда. Услышал. Увидел. И, может быть, всё понял неправильно. Или слишком правильно.       Тогда она пообещала себе, что больше никогда не вернётся. И если уж быть честной, она мечтала не просто прославиться, а хотела, чтобы Эдвард увидел её в новом свете. Чтобы сказал: «Ты не сломалась. Ты — чудо.»       Она снова подошла к окну. За стеклом — Виктория. Дом. Остров, где всё начиналось. Где всё изменилось. Дыхание сбилось.       Эдвард…       Она слышала о нём, каждый раз, когда открывала новости: новый, молодой президент Виктории, реформатор, развивает отрасль биотехнологий и фармацевтики. Говорили, он нашёл новые источники дохода, заново построил экономику, повёл страну вперёд после дедовского правления.       А для неё он всё равно оставался тем же мальчиком из детства, немного неловким, с мягкой улыбкой, застенчивым и скромным.       Он всегда сторонился камер и внимания журналистов. Не любил, когда его снимали. В этом они были полной противоположностью.       Но он приезжал. Всегда. Каждый раз, когда бывал в Америке, появлялся на её вечеринках. Пусть ненадолго, пусть тихо, почти незаметно… Но был.       Эдвард же сказал однажды, что любит «простую девочку». Не уточнил, кого. Но ей и не нужно было. Она знала. Она всегда знала.       С годами эта уверенность крепла. Он ведь так и не женился. Хотя мог. Столько знатных девушек на острове, столько невест — достойных, с фамилиями, с титулами.       Но нет. Он ждал. Её.       Конечно, кого ещё? Она ведь не просто красивая. Она — актриса, звезда, лицо обложек. Та, на кого смотрят. Та, кто запоминается.       Он не мог забыть. Ни её, ни то лето, ни тот разговор.       Нина провела пальцем по стеклу, как будто что-то чертила. На губах появилась еле заметная, чуть ироничная, но всё же тёплая улыбка.       Он всегда говорил, что хочет жениться по любви. И она — любовь всей его жизни. Только он пока об этом не знает.       Приглашение на съёмки она восприняла не как рабочее предложение, а как знак. Как первый шаг.       Конечно, за этим кроется нечто большее, она поняла это сразу.       Вернуться на Викторию, снова стать центром внимания, пройтись по тем же улицам, но уже как звезда.       Вспоминая, как в детстве подружки хвастались дизайнерскими вещами, Нина с усмешкой представляла: теперь всё иначе. Теперь они будут смотреть на неё снизу вверх.       Победа — вот ради чего всё это.       Нина снова закрыла глаза. Солнечный свет острова пробивался сквозь ресницы, она почти забыла, как это — быть дома. В памяти мелькнуло воспоминание: пляж, Даша, тянущая её за руку, смех, тогда всё было проще, они были ближе.       Что-то кольнуло внутри — воспоминания о последней встрече, упрёки, обида. С тех пор — молчание.       «Почему я не звонила? Не писала?» — мелькнула мысль, но тут же была отброшена. Поздно. И зачем?       Оглянувшись по сторонам, она усмехнулась: «Ну конечно, где же ещё должна жить суперзвезда? Не в простеньком родительском доме.»       Подошла к зеркалу. Полюбовалась отражением. Каштановые волосы уложены безупречно, кожа сияет, зелёные глаза яркие, губы чуть приоткрыты, будто влюблена, хотя это всего лишь эффект хайлайтера. Она прекрасна. Все бывшие одноклассницы будут умирать от зависти. Они притащат её на вечеринки, будут хвастаться знакомством, пытаться сфоткаться в обнимку, выложить в сторис. Жалкие попытки прикоснуться к величию. И да, теперь она отыграется за ту убогую школьную зависть к их платьям, к их отцам, к их нормальной жизни.       Нина слегка нахмурилась, глядя на отражение в зеркале. Непонятная тревога сжала сердце. Дыхание слегка сбилось.       «Я идеальна, — прошептала она и снова посмотрела на себя в зеркало, — не думать. Не надо. Не вспоминать».       Нина вздохнула.       Всё в этом номере было достойно её: от бархата штор до бокалов из хрусталя. Ей это нравилось. Так и должно быть. Это очередной знак внимания от Эдварда. Конечно, он поселил любимую девушку в лучшем отеле.       Она подходит ему: знаменитая актриса, любимица публики, не девушка с окраины, а настоящая богиня. Мысли снова уводили к нему.       Эдвард…       Наверное, он уже всё продумал. Приглашение на съёмки фильма — первый шаг.       Этот люкс — второй.       Что дальше? Признание? Кольцо?       Она подошла к окну. За стеклом — океан. Вид был лучше, чем на любом модном курорте. Она действительно забыла, как красив этот остров.       И снова в голове промелькнуло воспоминание.       Эдвард.       Как он смотрел тогда. Слишком серьёзно. Словно боялся дотронуться, и в то же время не мог не коснуться. Лёгкие движения, почти нежные. Слова… не помнила слов. Только его голос. И руки. Так не прикасаются к случайной девушке. Только к любимой. Так смотрят, когда что-то случилось. Или вот-вот может случиться.       «Это ведь только с любимой может быть такое», — подумала она.       И сердце забилось чуть быстрее. Почувствовала, что задыхается.       Она отвернулась от окна, села на край кровати. Движения плавные, спокойные, грациозные.       На тумбочке лежал крошечный флакон. Нина провела пальцем по крышке. Открыла. На секунду замерла, глубоко вздохнула и, не меняя позы, достала таблетку и запила водой из бокала. Никаких эмоций. Механическое отточенное движение, как движение кисточки по скуле. Привычка. Просто часть утреннего или вечернего ритуала, кто теперь вспомнит?       «Я идеальна», — подумала, закрыв глаза.       Дыхание постепенно выравнивалось.       Открыла глаза. Очередной взгляд в зеркало. Теперь глаза блестели.       Раздался стук в дверь.       Нина подскочила с места слишком быстро, как будто она всё ещё была девчонкой, а не знаменитостью, которую должны обслуживать. Она даже не подумала, что это может быть не он. Ни охрана, ни журналисты, ни персонал — она не ждала никого, кроме Эдварда.       И он действительно стоял на пороге.       Её сердце пропустило удар. Всё внутри сжалось и растаяло одновременно как от боли, так и от облегчения. И она догадалась, что улыбается от радости, чуть растерянно, по-настоящему, не как фанатам.       Она видела его всего год назад, но только сейчас впервые, словно действительно увидела. Тогда всё было иначе: короткая неловкая встреча, слишком много посторонних, слишком много мыслей в голове. Она смотрела сквозь него, стараясь казаться выше своих страхов.       А теперь он казался ей почти другим человеком.       Высокий, даже выше, чем она запомнила — два метра, не меньше. Светлые волосы, аккуратно уложенные. Ярко-голубые глаза — не «добрые», как у принца из сказки, а скорее спокойные и внимательные. Он не улыбался широко, но в его взгляде было что-то неуловимое: уверенность, внутренняя сила. Он ничего не делал нарочито, не хвастался, не позировал.       Нина невольно подумала о том, что никогда не могла в нём понять.       Он не подчёркивал своего положения ни взглядом, ни тоном, ни жестом. Общался с окружающими свободно, сдержанно и уважительно, словно между ним и простым человеком не существовало иерархии. В его манерах не было ни тени пренебрежения или снисхождения. Говорил спокойно, почти доверительно, но каждый, кто слышал его голос, невольно прислушивался. И если нужно было, одного взгляда хватало, чтобы без слов расставить границы.       В нём чувствовалась внутренняя сила, не поддающаяся анализу. Данная по праву происхождения. Сила человека, который никогда не нуждался в признании, потому что оно у него всегда было.       Он был спокоен, безупречно вежлив и держался просто, но именно в этой простоте проявлялось настоящее благородство. Ненавязчивое, но неоспоримое. Благородство, которое нельзя сыграть. Такими не становятся — такими рождаются.       Рядом с ним становилось как-то по-особенному спокойно. Так бывает рядом с людьми, уверенными в себе по-настоящему, без бравады и фальши. Людьми, которые с рождения знают, кто они есть.       — Привет, малышка, как дела? — сказал он с лёгкой уверенной улыбкой. — Давно не виделись. Выглядишь блестяще. Ты стала ещё прекраснее.       От его голоса у неё пересохло в горле. Она сделала шаг назад, приоткрывая дверь шире:       — Привет… Я скучала.       Глаза их встретились. Слова повисли в воздухе. Нина смущённо замолчала.       — Неужели? — усмехнулся он, но не зло, скорее с лёгкой иронией. — А я уже начал думать, что ты меня окончательно вычеркнула из своей жизни.       — Глупости, — покачала она головой. — Ты же знаешь… ты мой… ну, ты знаешь кто.       Она чуть склонила голову, улыбаясь, и в этой улыбке пряталось всё: недосказанное, вытесненное, забытое. Её признание было почти детским — неловким, но искренним. Не оформленным в слова, но слишком отчётливым, чтобы его не заметить.       — Ясно, — кивнул Эдвард после короткой паузы. — Ты всё такая же.       — А ты стал… ещё выше, кажется, — сказала она, стараясь вернуть лёгкость разговору, будто не произошло ничего важного.       — Нет, это каблуки у тебя стали ниже, — ответил он с лёгкой усмешкой.       Она засмеялась чуть надрывно, чуть растерянно. И в этом смехе была целая жизнь, которую они оба пытались не вспоминать.       Зайдя в номер, некоторое время они молчали. Он просто смотрел на неё, а она ощущала на себе этот взгляд, будто солнечный свет сквозь облака, тёплый, но неясный, сдержанный. Как раньше.       — А ты… счастлив? — тихо спросила она. Вопрос вырвался сам, будто шёпот надежды, которую она давно запретила себе чувствовать.       Эдвард чуть приподнял брови, не удивлённо, скорее задумчиво. Он отвёл взгляд, а у неё внутри всё сжалось. Вот оно. Сейчас. Сейчас он скажет.       Нина уже представила, как он признается, что не смог забыть её, что всё это время только она была у него в мыслях. Что никто, даже целый мир, не смог затмить ту, с кем он когда-то был по-настоящему собой. Она вдруг ясно представила: он подходит ближе, берёт её за руку и говорит, что всё это время просто ждал момента, чтобы быть рядом. Что, наконец, всё можно начать сначала. С нуля. Только они вдвоём.       — Почти, — сказал он, наконец, прерывая её мечты. — Кое-чего не хватает для полного счастья.       Сердце у неё сжалось. Почти? Значит, всё ещё возможно. Может, он боится признаться? Может, ждёт от неё первого шага? Она взглянула на него с лёгкой, почти неуловимой улыбкой.       — А… чего именно? — спросила она, стараясь сохранить спокойствие в голосе.       Эдвард снова посмотрел на неё. Его взгляд был мягким, но в нём появилось то странное выражение, которое она помнила с детства, как будто он уже знал, что её мир вот-вот рухнет, но ничего нельзя поделать. В его взгляде скользнула тень сожаления, как будто он заранее знал, что его слова причинят боль.       — Мне не хватает простых вещей: стабильности, доверия. Того, что можно построить только с кем-то очень близким.       Он замолчал. И в этой паузе у неё внутри будто что-то оборвалось.       — Я обручён, — сказал он спокойно.       Слово ударило так, будто на неё вылили ведро ледяной воды. Она не сразу поняла, что он сказал. Мозг цеплялся за обрывки его фразы, «близость», «доверие», и отказывался складывать их в нечто цельное. Только это последнее слово, «обручён», пронзило её, как лезвие, и в один миг всё рухнуло: мечты, надежды, те хрупкие фантазии, что она так бережно выстраивала в голове.