Слёзы войны

      Прошло еще множество веков, я даже сбился со счета, сколько мне удалось повидать и пережить за все свои жизни, прежде чем настала самая насыщенная из них. Двадцать первый век, ужасен в своей надменности, но и прекрасен в своем многообразии. Страшно представить, что будет дальше, но пока что этот век мне нравится больше других. Хотя бы потому, что больше не нужно выживать, можно просто жить и не торопиться никуда. Мне повезло «родиться» в довольно обеспеченной семье, хотя не знаю, можно ли назвать это везением. История циклична, а судьба не перестает издеваться надо мной. «Родители» мне напоминают чем-то Зевса и Геру. Брак по расчету, чтобы два крупных семейных бизнеса объединить союзом. «Отец» постоянно изменял с разного рода женщинами и даже поощрял мои беспорядочные связи, настоятельно советуя предохраняться и вызывать проституток только из проверенных мест. «Мать» влачила свое жалкое существование, и постоянно забывалась в алкоголе и легких наркотиках, иногда позволяя себе развлечься с молодыми мальчиками или девочками. Это одновременно вызывало чувство презрения, но с другой стороны они оба были несчастны в своих жизнях. Ничего нового для «знатных родов», все как в древности, этим уже никого не удивить. Разница была только лишь в том, что в этой семье меня не гнобили, как ни странно. Ко мне относились ровным счетом никак. Я оправдывал их ожидания, хорошо выполнял свою роль «наследника» и в принципе удовлетворял их этим. Все могло пройти хорошо, если бы мне позволили прожить и эту жить спокойно, но как назло, эти идиоты один за другим стали вспоминать себя. Это так утомляло. Когда я вспомнил себя, я только вздохнул и закатил глаза. Я уже чувствовал навалившуюся усталость на свои плечи от этих бесконечных перерождений, от этих бесконечных воспоминаний о несостоявшихся жизнях, которые могли у меня быть. Я почувствовал самую настоящую старость, я устал от этого всего. И снова я жалел, что боги бессмертны. Тогда я принял решение помочь тем, от кого скрывался так долго, от кого старался держаться подальше, но гордость не позволяла мне пойти к ним самому, я хотел, чтобы они нашли меня сами. И тогда я направился в место, где, перед тем, как запустить первый круг перерождений, я помог спрятать и заточить самое настоящее зло.       — Ну здравствуй, отец, — я предстал перед ссохшимся стариком, закованным в толстые цепи, которые уже столько времени сдерживали его и его магию, стуча по каменному полу каблуками своих дорогих лаковых туфлей. Чем мне еще нравился двадцать первый век, так это модой. Она была шикарна, как впрочем и я в этом дорогом костюме, с темным пальто на плечах.       Зевс лениво поднял свои запавшие глаза. Его потрескавшиеся губы чуть зашевелились в попытке что-то сказать. У него давно не было гостей, я уже даже забыл, как звучит его голос. Перед глазами сразу всплыло воспоминание, которое я с упоением хранил в своем сознании, которое придавало мне сил, когда я думал, что проклятие не стоило того. Я вспоминал, как пленил своего отца, как он проклинал меня, как пытался вырваться, перед этим хвалясь тому, что мне, наглому щенку, не одолеть его. Но где он, а где я в итоге.       — Чего тебе? — его голос звучал сухо, почти безжизненно. Он не хотел со мной разговаривать, скорее всего все еще храня на меня обиду, ведь я задел его гордость, посрамил его непобедимость и неприкосновенность, даже еще тогда, когда запустил в него свой шлем, окропленный кровью троянских воинов. — Пришел поглумиться перед своей очередной кончиной?       Он засмеялся хрипло, будто бы моя судьба была хуже его. Обреченный на вечное заточение и одиночество он выглядел жалко, но даже в таком состоянии он заставил желваки на моем лице заиграть.       — Ну что ты, отец, — последнее слово я особенно выделил, переведя взгляд с него на стену его темницы, показывая тем самым, что он мне совершенно не интересен. — Скоро все изменится, если конечно твои безмозглые дети наконец поймут, где именно ты проводишь эту вечность в заточении.       Цепи, которыми был скован Зевс волнительно зазвенели и я усмехнулся, прикрыв глаза.       — Ты за этим пришел? Чтобы сообщить мне эту радостную новость? — Зевс оскалился, но выглядело это ужасно. Он никогда не умел по-настоящему радоваться, он всегда считал, что все происходит лишь благодаря ему.       «Какой жалкий.»       — Я пришел, — я вновь наградил его своим вниманием, — чтобы вселить в тебя надежду. Чтобы, если вдруг у них ничего не получится, ты сильнее разочаровался в них. А я сильнее удовлетворился их очередной неудачи.       — Почему ты такой? — его вопрос застиг меня врасплох. Я потупил взгляд, не зная даже что ответить на это, а его вид был предельно несчастный. — Почему ты такой?!       «Он это серьезно?»       И тогда я улыбнулся, широко улыбнулся, прикрывая свое лицо ладонью. С губ сорвался смешок, постепенно переходящий в смех. Я потер лицо ладонью, не в состоянии остановить свой истерический смех.       — Что смешного? — Зевс дернулся в тщетной попытке вырваться из оков. — Ты, псих! Что смешного, я спрашиваю!       Остановив свой неожиданный приступ, я облегченно выдохнул и помассировал переносицу, стирая с внутренних уголков глаз проступившие слезы от смеха.       — Тебе не хватило тысячелетия, чтобы понять этого? — я снисходительно улыбнулся, подходя чуть ближе к этому ссохшемуся старику.       — Неужели мне было дело до такого недоноска как ты? — в этот момент мне показалось, что все чувства Зевса завязаны на одной лишь гордыне. Он никогда не винил себя и всегда находил себе оправдания, он всегда выгораживал только лишь тех, кто ему нравился, и всегда унижал тех, кто его по какой-либо причине не устраивал. Мне не повезло оказаться в списке последних.       — Ну да… Недоноска… — я обреченно вздохнул. Я наивно полагал, что этот ублюдок хоть чему-то научится за это время, проведенное тут. Но все его мысли были поглощены тем, какие все плохие вокруг. В этом мы с ним похожи, но только вот мне никто не заглядывал в рот на протяжении всей жизни, чтобы выслужиться перед его несоизмеримым эго.       «Давай, покажи ему…»       Оглядев этого придурка еще раз, я понял, что зря пришел. Поиздеваться над ним мне не удалось, от того я почувствовал себя паршиво. Это была моей ошибкой. В голове снова зазвучал тот противный голос, заставивший меня нервно дернуть головой, как я делал всегда, до того, как сделал то, что давно желал. Вот и сейчас я, занеся ногу назад, резко выпрямил ее вперед, ударяя носком своей дорогой обуви отца прямо по челюсти, заставляя того отшатнуться и повиснув на цепях. Присев около него я схватил его длинные седые сухие патлы и приподнял его голову так, чтобы он смотрел на меня. Из его кривого носа и рта шла кровь.       — Хочешь знать почему я такой? — в моих глазах, как и тогда на Олимпе, горел огонь ненависти и злобы, обращенный только лишь на одного него, на Зевса. Смотря в его бесстыжие глаза, где никогда не было ни капли вины, будто он уже родился без этого чувства. Я приблизился еще ближе, опаляя его ссохшуюся кожу своим горячим яростным дыханием. — Потому что ты меня таким сделал.       Резко плюнув ему в лицо, я грубо отпихнул его голову и поднялся на ноги. Обтерев носок своих туфлей об его потертую временем тунику, стирая его порченую кровь, я развернулся и ушел, ни сказав ни слова, пока в моей голове раздавался истерический хохот.       Я так надеялся, что они не справятся и на этот раз, но, к сожалению, в этот раз они смогли найти всех и смогли вытащить этого долбанного огрызка из его темницы. Какая досада. Он метал на меня недовольные взгляды каждый раз, когда видел в последующие наши встречи, у алтаря, и когда пришлось сражаться с Кроносом, где он, к слову, был предельно бесполезен, чему никто не был удивлен, потому что на самом деле, кроме громких слов и пары маленьких световых эффектов в небе, на большее он не был способен. Что забавно, он постоянно молчал, и мне начало уже казаться, что он меня боится. Это вызывало у меня лишь презрительную улыбку.       Меня много раз упрекнули в том, что я предал олимпийцев, что позволил случиться тому, что произошло. Я даже не удивился, на меня всегда спускали всех собак, когда больше не на кого было. Но я не считаю, что предал их, я не считаю, что поступил плохо. Мной воспользовались, воспользовались моей слабостью и моей ненавистью, но объяснять это кому-то из олимпийцев было все равно, что рассыпать бисер перед свиньями. Ни один из них не был на моем месте, чтобы понять, почему я так поступил. Никого из них, никогда, так не притесняли, не использовали в своих целях, а потом, если что-то не получалось, не спускали собак, словно это все было по моей инициативе. Проблема была не во мне, и многие это, к моему удивлению, осознали это.       Эта война с Кроносом… Она и впрямь вернула ко мне вкус моей собственной силы. Как бы я ни отнекивался, войны мне нравились. Этот адреналин, эта жестокость и эмоции. Я бог войны, таким я родился и с этим я жил все свои жизни, каждый божий день борясь с собой и той несправедливостью, которую опрокинули на меня мои же родители, ведя войну с ними и с самим собой. Я поздно осознал, что я был рожден не чтобы побеждать, а чтобы просто проливать чужую кровь.       Когда пришло время выбирать сторону, позволили сделать выбор всем. Я считаю, что пора с этим заканчивать. Пора остановиться и отпустить все своим чередом. Люди столько веков справлялись без нас. Пусть они и совершали глупости, такие как придумывание нового лжебога, лишь бы заткнуть чем-то ту дыру, которая образовалась, после нашего падения, они смогли сделать это сами. Они разжигали свои войны, в которых проигрывали и побеждали, им не нужна была ни моя поддержка или осуждение, ни чьи либо еще. Именно поэтому я помог новым богам, даже не ради прежней силы, не ради мести или возмездия, и не ради возможности больше не умирать, каждый раз перерождаясь. Я устал. Устал быть богом. Устал быть тем, кого все ненавидят. Устал быть частью этого гребаного фарса, под названием Олимп. Мне было очень жаль Диониса, он не заслужил такой участи, просто потому что никогда не делал ничего дурного. Он был таким же несчастным как я. Мне было очень жаль Аполлона, он был слишком хорошим богом, чтобы ему желать подобной участи. Отчасти в их смерти есть и моя вина, но я был обманут, и мне очень жаль, правда жаль.       Когда все разрешилось, я собирался уйти, просто продолжив свою жизнь в этом веке, продолжив этот театр «наследника» перед людьми, которые считали меня своим сыном. Удивительно, но нам оставили наши силы. Всем, кроме Зевса, так как Хаос побоялся новой тирании с его стороны. Это было мое личное возмездие, моя личная победа. Хотя, я даже не мог понять, для чего мои силы могли мне пригодиться в жизни в современном мире. Разве что гасить конкурентов на каких-нибудь переговорах. Я усмехнулся собственным мыслям, смотря на наручные часы и уже с несколько секунд не в состоянии сосредоточиться на том, сколько все-таки сейчас времени. На улице стояла темнота и уличные фонари уже горели. Я поднял свой взор к нему и в который раз убедился, что этот век, пусть и хорош собой, убил всю красоту звездного неба. Ни единой звездочки, так печально. Когда меня окликнули, я обернулся, прерывая свой поток мыслей. Передо мной стояли Зевс и Гера, за их спинами ютилась Афина с раздраженным выражением лица.       — Арес, — Гера подошла ближе и положила свои руки мне на локоть, будто бы боялась, что я сейчас уйду.       — Чем могу помочь? — я горделиво поднял голову, сверху вниз смотря на свою мать, пока Зевс за ее спиной недовольно фыркал. Я аккуратно убрал руки женщины со своего локтя, пытаясь дать ей понять, чтобы она сохраняла дистанцию.       — Ты знаешь, что твой отец остался без сил, — Гера начала говорить в повелительном тоне, а мои глаза сразу же начали закатываться от того, что, как мне казалось, я сейчас услышу. — Ты должен помочь ему и нам вернуть их ему.       — С какой стати я вам что-то должен? — мое лицо отражало все оттенки презрения и я отступил на полшага назад.       — Потому что он твой отец, несносный ты мальчишка? — Гера так возмутилась, что еще чуть-чуть и она бы угрожающе топнула бы ногой. — Прояви наконец должное уважение к отцу! Иначе…       «Иначе что?»       Я не дал ей договорить, грубо перебив, отвесив звонкую пощечину, что заставило женщину замолкнуть тут же, ухватившись ладонями за щеку:       — Слушай сюда, мама, — протянув последнее слово особо брезгливо, я окинул взглядом эту безумную женщину, которая лишилась всего влияния, вместе с силой своего мужа, так же брезгливо встряхнув рукой, будто одно лишь прикосновение до ее лица испачкало меня. — Как бы вы меня не умоляли, как бы не валялись в ногах, а это однажды произойдет, я уверен… — я с презрением оглядел Геру, кривя лицо, будто смотрел на кучу мусора, коим она и Зевс являлись для меня. — Даже если весь мир однажды рухнет или вся вселенная вдруг схлопнется, даже тогда, слышишь, я не стану вам помогать. Ни тебе, ни тем более ему. Вы заслужили своей участи, вы заслужили стать никем, ветошью, просто грязью под моими ногами. И радуйтесь, что у меня пока нет желания вас раздавить, хотя я могу этого сделать, и вы это знаете, иначе бы даже и не помыслили просить у меня помощи. Вы больше никто, лишь пыль на ветру, запомните это и смиритесь со своей никчемностью. Знайте, наконец-то уже, свое место…       Я высказал им даже не все, что у меня накопилось, но даже этого было достаточно, чтобы вновь заставить голос в голове замолчать. Приподняв голову, я стал смотреть на них так же, как и они смотрели на меня когда-то, каждый раз напоминая мне, что я лишь цепной пес у их царских ног, указывая мне мое место.       Гера возмущенно стала хватать ртом воздух, пытаясь что-то еще сказать, но я уже отвернулся и пошел прочь от этого места, лишь краем уха ловя возмущения Геры, направленные в сторону Афины, которая, судя по всему их наконец оставила, двигаясь своей дорогой. Может она не была такой уж плохой на самом деле, какой казалась мне всегда. Просто, вероятно, она была зависима от одобрения Зевса, как впрочем и я, постоянно пытался снискать его, вылезая из кожи, но не получая нужного результата. Но это не отменяет того факта, что она вела со мной как сука. Так что я ее пока не прощаю. Пока…       Наконец-то я был свободным от этих оков и мог делать то, что хотел. Я еще никогда не чувствовал на душе такое облегчение. Я мог забыть наконец все то, что со мной происходило за все те века жизни, которые мне выдалось прожить. Пусть бы это произошло не сразу, но теперь я действительно мог жить своей жизнью, так, как бы мне этого хотелось. Меня больше не связывали эти божественные узы, которые делали меня и остальных олимпийцев зависимыми друг от друга. Единственным грузом на моем сердце и душе осталась лишь одна вещь. И это была Афродита. За все то время, что мы провели в непосредственной близости, когда разбирались с последствиями освобождения Титанов, мы ни разу не заговорили друг с другом. Я чувствовал на себе ее взгляд, но когда смотрел на нее, она всегда его отводила, будто бы и не глядела на меня вовсе. Это раздражало, но не я первый бросил ее, не мне и подходить первым. Тем более, я был уверен, что она не захотела бы, чтобы я подошел. Ей было весело и без меня. Обидно, грустно, но прошло столько времени, что я уже смирился со своей участью ненужного ей эпизода в жизни. Пришла пора отпустить и это тоже, чтобы стать свободным окончательно…       Прошло где-то уже полгода, с тех пор как мы закончили войну с Кроносом и одержали победу. Я сидел на одной из множества длинных деревянных лавок с резными спинками, которые были составлены в два длинных ряда, почти по всему залу католического храма. Я был тут один, даже пастора не было, либо я его не видел. Я смотрел на вытянутую фигуру сына лжебога, растянутого на высоком кресте — украшение, символ веры людей. Эта фигура висела под высоким витражным окном, из которого пробивались лучи солнца, окрашенные в разные цвета, под цвет стеклышек витража. В помещении пахло ладаном и воском. Я все еще считал все это такой глупостью, но все равно приходил сюда время от времени просто посидеть и подумать. Тут было тихо и никто не задавал глупых вопросов. В этом месте я думал и вспоминал о своей семье, в которой меня любили, где я был нужен. Сколько бы веков не прошло, я до сих пор помню добрые отцовские глаза, его нелепые, а потому смешные шутки, и теплые мамины руки, пусть и часто испачканные в муке. Крепкие объятия моих братьев, наши веселые игры, и нежный голос сестры. Когда мои мысли начинают касаться их образов, крепко засевших в моем сознании, я начинаю жалеть, что люди не такие же бессмертные как и боги. Я скучал по ним, постоянно скучал. Однажды я нашел в одной антикварной лавке крест, похожий на тот, что дала мне мама, перед тем, как я отправился в свое последнее плавание. Теперь всегда ношу его с собой, как талисман, как оберег, куда я мысленно заключил образы моей семьи.       Стерев с глаз подступившие слезы тыльной стороной руки, я глубоко вздохнул, выпрямившись. Еще раз окинув взглядом помещение, я поднялся со скамьи и направился к выходу. Мои одинокие шаги эхом отражались от высоких сводов храма. Я поймал себя на мысли, что и я такой же одинокий в своей бесконечной жизни, в которой больше нет цели. И я в очередной раз пожалел, что боги бессмертны. Выйдя из храма, меня ослепил яркий солнечный свет, от чего я сощурился, не сразу заметив того, кто стоял перед большими дверьми храма. Приглядевшись, я увидел ее, Афродиту. Увидев меня, она неловко замялась, отводя взгляд и закусывая свои губы, пока сцепляла за своей спиной ладони в замок. Я равнодушно оглядел девушку и, чуть погодя, повернулся в сторону, вознамерившись пойти своей дорогой, просто игнорируя ее присутствие.       — Снова вот так просто уйдешь?! — ее голос прорезал мой слух, от чего я остановился, но поворачиваться не стал. — Как тогда, да? Когда я просила не уходить?       — Что, прости? — я медленно обернулся, непонимающе и слегка сердито глядя розоволосой прямо в глаза.       — Я просила тебя не уходить, но ты ушел. На своем этом, корабле, как его… — она нервно скрестила руки на груди, и закусила кончик большого пальца одной руки.       — Не понимаю о чем ты, — я горделиво выпрямился, глядя на Афродиту с нескрываемым разочарованием, но не смотря на сказанное, я знал, о чем она говорит.       — Я просила тебя остаться, сказала, что это плохая идея, — она сильнее насупилась, словно ее раздражало то, что я, по ее мнению, не запомнил этот эпизод. — Я специально не пришла на пристань, чтобы ты остался, а ты все равно ушел.       — Что бы это изменило? — я чуть смягчил выражение лица, будучи слегка удивленным ее истинными мотивами.       — Ну, не знаю, — она развела руками, начав нервно постукивать носком своей туфли по асфальту, действительно не находя причин для того, чтобы я тогда остался. — Остались бы в том городке, или… Не знаю!       — Зачем?       — Да не знаю! Просто!       Я обреченно вздохнул, прикрывая глаза. Этот разговор казался мне бессмысленным. Я уже смирился с ее отсутствием в моей жизни и намеренно не искал встреч. Зачем она нашла меня, я понять не мог, да и не то чтобы хотел, потому как не хотел тешить себя очередными надеждами.       — Когда ты все вспомнил, я думала мы сможем как-то решить вопрос с проклятием или хотя бы немного дольше побыть рядом, а ты просто ушел… — она не унималась, сделав небольшой шаг навстречу ко мне.       — Я вспомнил все только лишь на пристани, когда уходил на корабле в тот день, так что у меня не было выбора, — я засунул одну руку в карман своих брюк, даже не намереваясь шевелиться в ее сторону.       — Что?.. — ее удивление было необычным для меня, я даже выгнул бровь, непонимающе оглядывая ее. — Но, я думала, что ты как и я, вспомнил все раньше.       — Что? — я непонимающе и сердито нахмурился. Все мое тело напряглось, а кулаки сжались по привычке.       — Я так расстроилась, что мы все вспомнили, думала, что упустили шанс на настоящую, простую жизнь, которую хотели бы иметь, как простые люди, — ее взгляд стал бегать по асфальту под ее ногами, а глаза наливаться слезами.       — Ты вспомнила все раньше? Когда? — я сделал полшага вперед, но вовремя остановил себя, чуть встряхнув головой.       — Когда ты первый раз сказал, что хочешь жениться на мне, — она подняла свои несчастные налитые слезами глаза.       Я в удивлении приоткрыл рот, расслабив ладони. В голове пронеслись события тех дней, наполненных радостью, нежностью и любовью. Почему же она не оттолкнула меня, почему не ушла, а думала, что я тоже все помню. Неужели она думала, что я мог сказать нечто подобное ей, если бы все вспомнил. Неужели бы провел с ней ту ночь, если бы знал, что она та самая Афродита, которая предпочла меня другим, тогда, еще на Олимпе. Я не мог поверить, что она просто так решила оставить все в прошлом, воспользовавшись обстоятельствами.       — И что, ты правда думала, что я в здравом уме предложу тебе подобное? — я спросил именно это, потому что во мне все еще играла обида за прошлое, за то, как она обошлась со мной, даже ни разу не объяснившись.       Она болезненно содрогнулась в немом плаче, пока по ее щекам текли слезы, и не могла найти ответа на мой вопрос, просто потому что мы оба знали на него ответ.       — Прости меня, Арес, — ее тихий скулеж заставил меня всего сжаться изнутри, от чего я с силой сжал зубы, чтобы удержать этот колючий ком подступивший к горлу, и отвел взгляд. — Пожалуйста, прости меня. Мне было так страшно снова навлечь на тебя беду, что я отстранилась тогда… Я не хотела, правда. Я очень хотела тебя поддержать.       — Так сильно хотела, что даже потом, когда все решилось, не подошла ко мне? — я не хотел делать ей больно своими словами или упрекать ее как-то, но отголоски прошлой обиды все еще терзали мое сердце.       — Ну прости меня! Пожалуйста, прости! — она разревелась, закрыв ладонями свое лицо. Рыдала прям в голос, содрогаясь от каждого вздоха.       Я поджал губы, как невыносимо мне было видеть ее такую беззащитную и несчастную. Чуть погодя, когда когти моей гордыни отпустили меня, я подошел к ней и крепко прижал к себе, пряча ее от внешнего мира в своих объятиях. Я был не в состоянии, просто не мог не принять ее обратно в свое сердце, которое так страстно всегда к ней рвалось и тянулось, даже когда я ему это запрещал. Она всегда была для меня целым миром, всей вселенной, той, кто дарил мне надежду. И пусть она думала, что моя любовь к ней, это плод ее магии, но даже самая сильная магия не смогла бы пройти через столько веков и жизней. Ее магия на меня уже давно не действовала, я просто ей об этом не говорил. Я любил ее просто так, за то, что она была собой, за то, какой она была со мной. Я любил ее так же сильно, как любил тех людей, которые стали мне семьей. И что бы я ни говорил, как бы я не отрицал и не бежал от нее, я всегда в подсознании желал вернуться к ней. И если сейчас я был свободен от всего своего прошлого, она стала для меня крыльями.       — Я люблю тебя, Арес, — ее хриплый от слез голос прозвучал прямо мне в грудь, словно бы она хотела донести эти слова прямо до моего сердца, освобождая его от оков, которыми оно было опутано с самого моего рождения.       — Я знаю, — уткнувшись носом в ее макушку, я прикрыл глаза, позволяя наконец скатиться по моему лицу искренним слезам, которые я так долго сдерживал в себе и считал слабостью, которой во мне не должно было быть. — Спасибо…