Тонкс

Ни один здоровый человек не назвал бы занятия по профессиональной подготовке авроров при Министерстве Магии в 1993 году отдыхом для тела и души. Но время шло, Тонкс втянулась и даже научилась без мучительного растягивания вставать по будильнику в шесть утра. Будильник она притащила отцовский, металлический. От него в первые недели просыпался весь этаж. — Мистер Грюм, — выловила она таки его между занятиями. У нее отменили Полеты, а он шел к краю антиаппарационного барьера, стуча по каменным плитам посохом. Его фигуру нельзя было спутать ни с чьей. Она неслась за ним от самого главного входа, чтобы успеть, пока он не аппарировал. Весь день прошел как на крыльях Феликс Фелициса, она закрыла триместровую аттестацию и сейчас просто ловила удачу за хвост по инерции. Ловила Грюма за… Опустим. Она просто неслась на всех парах. Обернулся, видимо недовольный. Сто процентов заметил ее своим мордредовым глазом со ста ярдов. — Мистер Грюм, — она добежала до него и, затормозив, уперлась ладонями в колени, пытаясь отдышаться, — я про это… про аппарацию спросить хотела. Помните, Вы нам на первом курсе показывали? Едва глаз не закатил от ее дурости. Второй-то у него перманентно в затылок смотрит. — Ну что, — спрашивает, — не ясно-то? Что ей в нем нравилось, так это на самом деле способность научить. Аукались семь лет Зельеварения, в котором она до сих пор плавает говном в проруби, потому что ни на один вопрос не добилась внятного объяснения. В Академию-то взяли, потому что в год ее поступления вместо Зелий можно было сдать Трансфигурацию. — Все, — не думая, ляпает, — хотя нет, ну немного понятно. Не понятно, чем опасно. Я пробовала и сонная аппарировать, и пьяная… Тут она осекается: пить в общежитиях нельзя. Но Грюм делает вид, что не замечает. — Словом, не поняла. Я читала «Навигацию по Аппарации» сэра Седрика Пиквери, но там только говорится, что если не держать палочку параллельно земле, Вас расщепит натрое… Она не удержалась и улыбнулась. Грюм хмыкнул. — К тому же, — она продолжала, — я не понимаю, как Вы аппарировали без воронки. Во всех пособиях говорится: аппарация это перемещение в пространстве, при котором магия выдавливает пространственное полотно в одном месте и выходит в другом. Так волшебник может воспользоваться дырой, воронкой, и перешагнуть непроходимый рубеж в тысячи миль- — Наизусть заучила, что ли? — Да, — она даже не обижается, — но так и не поняла. — Это не из учебников. Учи не учи, тут зубрежки мало. Попробуй потренироваться с группой, тогда уже приходи с вопросами. Уйдет сейчас. Развернется, дохромает до края барьера и исчезнет, как по учебнику, «в воронке». А тренироваться ей не с кем, потому что никому в группе, да и в целом потоке, дела нет до заклинаний, до учебников, и до продвинутых Зелий. У Аманды парни в голове, а у парней, кажется, вообще ничего. Не с манекеном же ей аппарацию изучать. — Мистер Грюм, — решается она, — покажите, пожалуйста, хоть раз. Я так лучше пойму. Все дело в том, что он же Аластор Грюм: его ставят в расписание к первашам — пугать, и к третьему курсу, уже все умеющим, учить. Она на втором, она болтается между бездарностью и гениальностью как серая посредственность, и ей очень, очень нужно тренироваться с ним. Он осматривает ее с ног до головы и выдает в ответ одно только «хм». Но это другое «хм», не такое, как на полигоне, а скорее одобрительное «хм». Вообще-то, это веселое «хм», если подобные фразы можно применять к такому человеку, как Грюм. И все же он разворачивается и идет вперед, куда и шел до того, как она подбежала. Ну вот. Пристала со своими вопросами дурацкими. Отвлекла. Почти у края, Грюм обернулся: — Ты идешь? Или под куполом аппарировать собралась? Она секунду зависла, а потом рванула за ним. Сумерки мягко ложились на здания и деревья. Где-то солнце зашло, темнело небо. Грюм, как памятник поколения железных людей, непобедимый атлант, снимает плащ, кладет на камень, отходит, опираясь на посох, шагов на сорок от нее. - Давай-ка, - говорит, - как я аппарирую, приложи жалящим, или чем еще несложным. Зачем? Объяснил бы. Но это ж Грюм, объяснять - не его наука. Тонкс коротко кивает и становится в стойку: вполоборота, заранее готовая защищаться.  Защищаться не от чего: Грюм прикидывает расстояние между ними, а потом бормочет заклинание и возникает прямо перед ней. Она призывает палочку инстинктивно, мгновенно. Тонкая и гибкая, палочка закреплена на предплечье тонкими ремешками и вылетает в ладонь невербальным «Акцио». Она делает еле уловимое движение ладонью в его сторону: он покачивается. По красным искрам, как бы впитавшимся в его пиджак, она понимает, что попала, но он не сразу реагирует. Проходит секунда, две, три, и наконец, когда ее заполошно колотящееся сердце уже сделало тысячу ударов, он морщится, трет ладонью пострадавшее плечо. То есть заклинание только сейчас его достает. Но она выпустила его раньше. Она- Она представляет собой немое изваяние одного вопроса: «как?». У нее в голове вопросительные знаки складываются в огромное «К А К» и Тонкс просто… Грюм смотрит на нее с ехидным прищуром. − Поняла? Она помотала головой: ничего не поняла, тупая, но объясните, мистер… − Думай. − Правильно понимаю, заклинание подействовало через время? Но… − Но как, − прерывает он ее, − Тонкс? Она чувствует нетерпение в его голосе. Он злится, что она не видит чего-то очевидного, на поверхности лежащего, и она сама злится: слепая, тупая, подумай же наконец. На сосредоточенность уходит полторы секунды, и она выдает первое, что приходит в голову. — Если заклинание долетело до Вас вовремя, но подействовало не сразу, это может означать только одно: на самом деле Вы появились передо мной на несколько секунд позже, Вы каким-то образом аппарировали не только в пространстве, а во времени, нарушили все возможные законы. — Именно поэтому, Тонкс, — ворчит он значительно мягче, — этому вас учить не стоит. Были возражения у учебного отдела, мол, опасно, сами себе навредят. Но я сказал, что все равно не выучат, бездари. Она кивает механически, думает о своем, думает об этом удивительном явлении. И пока он застегивает плащ, спрашивает: — На сколько минут в прошлое можно так аппарировать. — Три секунды. Максимальная задержка, которую не распознает наблюдатель. При этом чем меньше наблюдателей — тем лучше. — Три секунды… — она задумчиво осмотрела полянку, на которой они стояли, оценила расстояние до ближайшего валуна. Аппарация - нехитрая наука. Поставь палочку параллельно земле, сформулируй в голове координаты: точное место аппарации, внешний вид улицы или комнаты. Убедись, что в том месте не стоит барьера, чтобы не размазаться по нему тонким слоем, понадейся, что за то время, что тебя там не было, никто не возвел новые барьеры и - прыгай. Аппарация подгребает тебя вакуумным крюком под ребра, сворачивает в тонкий рулет и протаскивает сквозь игольное ушко пространства. Ты оказываешься совсем не там, где стоял секунду назад, и разворачиваешься обратно - в человека, объемное существо из плоти и крови, вопреки маггловским законам сохранения энергии. Пара-тройка таких прыжков, и ты наловчишься при приземлении не выплевывать свой завтрак и не купаться в пыли, теряя равновесие (путая небо с землей), а верхом мастерства будет выходить из воронки степенно, как ни в чем не бывало, высоко держа голову.  Но тут совсем другое дело. Аппарировать на десяток шагов вперед, на расстояние, которое можно пройти за считаные минуты, бессмысленное занятие - только потратишь силы, концентрируясь. Грюм говорит, это аппарация в прошлое, но временной отрезок, который можно так срезать, всего три секунды. Что можно успеть за три секунды?  Грюм что-то говорит, но она не вслушивается. Оценивает расстояние, припоминает движение палочки и формулировку латинских слов. Интересно, если очень быстро приземлится и посмотрит назад, увидит саму себя?  Шепот складывается в два слова. С тихим хлопком она появляется у валуна, за двадцать шагов от Грюма. Быстро, за один удар сердца, обернулась, и увидела это. Увидела Нимфадору. Так вот как она выглядит? Серые волосы встрепаны, палочка наготове, мантия вся в пятнах от зелий и пыли. Она что-то шепчет бесцветными губами, смотрит недвижным взглядом и исчезает.  Грюм смотрит на нее исподлобья, опираясь на посох. Она поняла, что пока витала в облаках, осваивая новую, сложную магию, он пытался поговорить с ней о чем-то, но очевидно не преуспел. — Наигралась? — спросил он, — Теперь марш в кампус. — Есть, — выдохнула Тонкс, — Спасибо, сэр. Обратно она шла, окрыленная успехом, и готовая побеждать всех и вся, кто только злой встретится ей по пути. Никто не встретился, потемнело и похолодало. Добравшись до своей спальни, Тонкс наспех разделась, постояла с закрытыми глазами в душе, вытерлась, влезла в майку, легла и провалилась в глубокий крепкий сон.

* * *

На истории она спала, на полетах — летала, но без особого энтузиазма. Зависеть жизнью и сохранностью конечностей от полированного куска древесины было грустно и неприятно, Тонкс не набирала скорость и финишировала то третьей, то пятой. Защита и Выслеживание ей все еще не давались. Не считая их, самыми сложными были трехразовые в неделю Зелья, которые поровну делились на Яды, Лечащие и Боевые. При этом на ядах они часто варили то, что потом приходилось разбирать на лечащих: «в правильной дозировке становится полезен при дезинфекции ран от укусов диких животных», а на Боевых зельях попадалась Жидкая удача: «Ненадежно, но в крайних случаях каждый должен уметь сварить хотя бы глоток». Тонкс костерила на все лады свои кривые руки, но мысленно благодарила Снейпа: выяснилось, что за неполные три года зельеварения с ним, она освоила большую часть программы академических зелий: причем ядов, лекарств и боевых вместе взятых. Самой легкой была боевая магия. Любое, даже сложное боевое колдовство, ложилось на палочку, как влитое: она запоминала слова не мозгом, а душой, и первой из потока научилась молчать, колдуя. Пятеро из шести партнеров в спарринге не могли ее достать, потому что она не шевелила губами во время тренировочной дуэли. Изредка, в свободный денек, — чаще воскресенье, — она выбиралась на полигон и смотрела, как нарезают круги первокурсники. Грюм стоял в центре полигона, от его посоха разлетались яркие вспышки, он говорил мало, и излучал давящее, тяжелое напряжение. Она любовалась им, как опасным диким зверем, загоняющим добычу до изнеможения, и когда «добыча» после часа тренировок ползла гуськом в душевые кабинки, она подходила к нему. Диалог всегда был примерно следующим: — Тонкс, — неизменно ворчливо, — снова ты. — Мистер Грюм, — она кивала, призывала палочку. Ноги сами двигались в стойку, корпус разворачивался к нему боком. — Чем вы на чарах заняты? — спрашивал он между прочим, а с посоха в ее сторону летело разноцветное, яркое, опасное. — Трансфигурируем сапоги в столы и обратно, — она отбивает три первые, пропускает одну вспышку мимо себя, ловит последнюю «Протего»-щитом, а пока ловит, Грюм отправляет вдогонку такое количество жалящих, что не отрази она их — пришлось бы выдумывать басни про улей с пчелами. — А учит кто? — Не помню фамилию, зовут Амелия. И она отражает, уворачивается, ловит щитами, отражает снова. Он даже палочку не достал, — он как будто играет, — и все равно ей не хватает рук, чтобы справиться с ним. Через пять минут она уже перестает отвечать на его вопросы, через семь — тяжело дышит. Очередное Инканцеро летит ей прямо в ноги, она перекатывается через плечо, вскакивает, отражает вспышку красного цвета и не успевает достать палочкой еще одно атакующее заклинание — оно прилетает по левой руке, обжигает до локтя. — Мордред! , — она вскрикивает и шипит от боли, но не опускает ни палочку, ни прозрачный щит, текущий из нее, — Инканцеро, черт, инканцеро! Он отмахивается, как от назойливой мухи, бросает в нее несколько ярких вспышек. У них правило: поражение должно быть признано вслух. Она сжимает зубы и отбивает вспышки, отбивает свое желание сдаться, и ее хватает еще ровно на четыре минуты. — Все, все! — она падает на колени, поднимает здоровую руку с палочкой вверх, — сдаюсь, хватит. От катания по земле, прыжков туда-сюда и нарезания кругов вокруг Грюма в попытках нашарить брешь в его абсолютной броне она вся грязная, потная, пыльная, на зубах что-то скрипит. Грюм как будто и с места не сходил все это время. Стоит себе, чертов непоколебимый… Опирается подбородком о посох, вроде как сейчас разнесет все её попытки сражаться в пух и прах. Ну и что? Она вскидывает голову. Ну и пусть. Но он говорит только: — Вместо чар приходи в тренировочный. Столы в сапоги и без тебя попревращают. Что? Тонкс сидит в пыли и не верит своим ушам.