Тонкс

До чего нужно быть наивной, однако, чтобы решить, что Грюм перестанет быть Грюмом. Или еще: что в их отношениях что-то изменится. Очень наивной. Грюм не подает вида, что что-то было. Он так последователен и старателен в этом деле, что проходит несколько дней, и она сама начинает сомневаться, что ей не приснилось. После собрания Ордена они, как обычно, вернулись домой, а в понедельник она, — тоже как обычно, — отправилась на работу каминной сетью. Вернулась — Грюма не было, и она пошла спать. За окном уютного чердака барабанил тихий летний дождь, Тонкс вымоталась за день и заснула, только коснувшись головой подушки. Утром проснулась от оглушительного рева маггловского будильника и долго лежала, не в силах подняться. Из кровати её вытянул шум снизу и удивительно вкусный запах свежего кофе. Кофе она не пьет. Ей просто нравится, как он пахнет. Грюм мирно устроился за столом — прямо в проходе между коридором и кухней: не пройдешь мимо, не задев. Вытянул свою ногу и в ус не дует, этот Грозный Глаз: никакой он не Грозный, ехидно думает Тонкс, просто вредный и ворчливый, как большой седой филин. Она переступает его ногу, по пути задевает коробку, из коробки выпадают и катятся по полу, весело подскакивая, искусственные глаза. — Вашу ж мать! — восклицает она, но без запала: семь утра, и после пяти часов сна ничему нет сил удивиться по-настоящему. Даже шок выходит немного размытым, без огонька. — Выражения, — не медля, одергивает её Грюм. Он оборачивается, как ни в чем не бывало вынимает палочку и методично водит ею в воздухе, вылавливая шарики глаз из-под коробок и стульев. Брр. — Надеюсь, это не человеческие, — только замечает она, проходя на кухню. Её кружка — синяя с серебряным, с рисунком маленького зайца, и она закидывает заварку, заливает кипяток, — надеюсь, Вы не перепробовали их все, пока нашли «свой» протез. А! И надеюсь, Вы не носите их по очереди. В общем-то просто скажите, что это какой-то реквизит, и разойдемся с миром. — Судя по времени, тебе и так пора свалить с миром, — каркает он, — а то найдешь один из них у себя в кружке. Этого счастья ей не хочется; но она не может уйти, признав поражение. Пьет свой чай, заедает сухим несладким печеньем и перебрасывается с Грюмом короткими ехидными подколками еще минут пять, пока часовая стрелка на часах не близится непозволительно к восьми, а минутная — к двенадцати. На прощанье Грюм трансфигурирует шнурки её ботинок в змей. Ей пора, она опаздывает, но это просто-таки вызов: она зачаровывает его волосы торчать во все стороны (не то, чтобы там много было, чему торчать); Грюм косится в зеркало в прихожей и кряхтит сдавленным смехом. — Ведьма, — жалуется он, — никакого уважения! Её перчатки покрываются ровным слоем зеленой слизи. Ровным, блестящим слоем. И палочка лежит на столе! — Аластор! — рычит она, — Я же опоздаю. Я же теперь буду жабой весь день, еще и слизкой! — Так тебе и надо, — получает в ответ. И жмурится довольно. При всем уважении к её магическим способностям, чтобы расколдоваться, нужно махнуть палочкой, а прикоснуться хоть к чему-то мерзкими скользкими ладонями — хуже пытки. Тонкс несколько секунд пялится на руки, потом стаскивает перчатки и, подскочив к раковине, остервенело моет руки. Когда оборачивается, Грюм следит. Далее, идет за ней на пути к камину, потягивая свой кофе и молча смотрит. Это утро, такое же, как и многочисленные предыдущие, но какая-то мелочь немного отличается. И пусть Тонкс уже не вполне верит, что поцелуй в доме Сириуса Блэка ей не приснился, одно она помнит точно — как-то очень трепетно он на неё там смотрел. Примерно, как сейчас. По-новому. Конечно, по Грюму сейчас и не скажешь, что он на такое способен: как всегда, выразительность его лица отражает спектр из трех эмоций, из которых две — недовольство и досада. Но он был такой чудной там… Или это просто дом на Гриммауд-плейс так влиял на них обоих. Теперь она может разглядеть в его лице гораздо больше: потаенное веселье, шутовское подначивание, блестящий смехом глаз. Тонкс знает: она живет с дурачком. Да, ему за пятьдесят, не хватает каких-то частей тела, а в волосах больше седины, чем цвета. Тонкс знает: она живет с дурачком, которому отчаянно не хватает поводов для веселья, и что же — она без труда готова их дать. Тонкс привторно злится. Тонкс, стоя у камина, магией чистит перчатки и надевает их обратно. Тонкс угрожающе смотрит на Грюма и Тонкс продумывает план мести. — Ну не смотрите так зловеще, — она пытается ослабить его бдительность, улыбается, — а то сейчас оправдываете звание самого параноидального аврора во всем Отделе, — он поднимает бровь. — Ну что, боитесь что я нападу со спины? — Я не знаю, что именно, но вижу, как ты что-то задумала. А ну, восемь часов уже, иди куда шла! — он кивает на камин. — Объяснять еще Скримджеру, где тебя носило утром. — Скажу, валялась в кровати с господином Аластором Грюмом, — она прыскает от его вытянувшегося лица, и, споткнувшись о каминную решетку, оступается. Роняет половину горсти летучего пороха под ноги, смеется в голос от собственной неловкости, и уже частично в огне, выкрикивает: — Артриум! — и исчезает в зеленом пламени. Он провожает её взглядом.

* * *

Так проходят дни: утры и вечеры. Иногда обеды — они ведь работают вместе. Ну, это по штатному расписанию «вместе», а по факту он, как заслуженный аврор, может вообще не появляться, чем с чистой совестью и пользуется дни напролет. У Тонкс такой вольности нет, и не скоро будет. Она приходит утром, уходит вечером: заполняет отчеты, дописывает ведомости, собирает акты приема-передач использованных палочек и передиктовывает транскрипты допросов Прытко Пишущему перу — начисто, а не так, как в оригинале, где допрашиваемый между выдаваемой информацией двадцать минут орет, куда аврор Блотт может засунуть себе Веритасерум. Иногда ей дают работу «в поле». Она обходит пару нелегальных аптек в Лютном; отправляет в Мунго разбушевавшегося алкоголика из паба; терпеливо слушает показания старухи-лавочницы о том, куда соседки, «поганые грязнокровки», спрятали её живое говорящее воющее пугало, потом долго общается с соседками, — милыми девушками чуть старше её самой, — и просит пугало вернуть. В результате ей выносят ужасающую куклу с замотанным ртом и просят не оформлять протокол, они просто «так устали слушать её вой, Вы не поверите». Тонкс относит куклу старухе и аппарирует, не дослушав слова благодарности, потому что кукла, освободившись от кляпа, начинает истошно верещать. Вечером пятницы они сидят с Грюмом у камина. Камин потрескивает раскаленными дровами, Грюм скрипит ногой и пьет из темной бутылки сливочное пиво, Тонкс после душа сушит растрепанные кудри. Она в большом мягком халате, который пахнет Грюмом. Грюм в брюках и рубашке, под рубашкой футболка, а под футболкой, — она уверена, — какая-нибудь кольчуга. Для надежности. У Тонкс под халатом — хлопковое белье да чистая душа. Она кутается в мягкую ткань. — Вы вообще в курсе, какой у вас запретный лес на заднем дворе вырос? Там заблудиться можно, и ноги переломать. Если поискать, то и Дьявольские силки найдутся. — Ну прям таки, силки. А нечего было лезть туда… я не лезу и ты не лезь. Делать больше нечего, по задним дворам лазить. — Ну да, может и не дышать. Надо нанять садовника… Или купить инструменты, я бы сама поковырялась. Смотреть страшно. — Завтра буду в городе - куплю, если не забуду, — Грюм дергает уголком губ, — а если ты ждешь премию за победу на конкурсе лучших лужаек, не надейся. — Делать больше нечего, — притворно оскорбляется Тонкс, — я ж так, просто, по доброте души. Да и кто сейчас устраивает конкурс на лучшую лужайку? — Магглы, наверно, — Грюм тянет пиво, облизывает мокрые губы, — у них любая дурость может быть по-настоящему. — Хах, — она дотягивается до столика, берет вторую бутылку пива и открывает со щелчком, — Надо будет кинуть родственникам Поттера приглашение на конкурс лучшей лужайки. А то еще мешаться под ногами будут, когда поедем за ним. — Кинь, — миролюбиво кивает Грюм, — я тебе завтра адрес найду, мне Альбус когда-то записывал. Они допивают пиво в уютной тишине.

* * *

— Поехали на Гриммо, — ноет она уже полчаса. — Мне там думается лучше. И я еще толком не познакомилась с Блэком и Люпином. Ну, поехали? — Завтра, — ворчит он с маггловской отверткой в зубах, — или сама езжай. Чего я там не видел? — Нам уже завтра лететь за Гарри, — она очень настойчивая, — а мы еще не придумали, как его заберем. Можно на метлах, но у него же чемодан? А если чемодан потом забрать? У него вообще точно есть чемодан? Нам столько надо придумать… Да и Вам тут точно скучно; поехали! Она в зале стол поставила, чтобы работать. Работать, ага: теперь она на этом столе сидит, среди хаотической тучи бумажек, — уселась прям на них, — и ногами болтает. У нее сегодня носки разного цвета: малинового и зеленого; черная юбка до колен, сиреневая блузка. Ей весело, и она дурачится: когда Грюм не обращает на неё внимания, она вручную складывает из своих черновиков самолетики и запускает в него. Самолетик врезается в стену. Самолетик врезается в пол. Самолетик врезается в камин. Тонкс незаметно палочкой корректирует полет - самолетик врезается Грюму в нос. — Нимфадора, — рычит он, — еще пять минут. Пять минут, ага. Грюм притащил в зал коробку своих железок, разложил на низком рабочем столике газету и раскидал по газете кучу обломков, блестящих матово и влажно. Это куски Датчика Секретности, Грюм очень пытается его починить, и Тонкс, ни черта не понимающая в артефактах, даже не может ему помочь. Может только мешать. И, как говорится, если что-то можешь — делай это хорошо! Самолетик врезается Грюму в плечо. Следующий самолетик Грюм испепеляет на подлете. Тонкс могла бы расстроиться, но у неё на столе та-а-ак много бумаги… Самолетик подбирается к Грюму сзади: он, увлеченный своим конструктором, не замечает шпиона. Или замечает, но позволяет самолетику врезаться в затылок. — Еще один, — он смотрит на Тонкс своим «грозным» глазом, — и я тебя выгоню на кухню, поняла? Или на Гриммо. Или на чердак. — Мгм, — она серьезно кивает, давя смех, — если что, Вы со своим глазом сейчас похожи на хамелеона. Очень харизматичного. Очень. Грюм дергается, какая-то металлическая запчастина с щелчком встает на свое место, и он с довольной усмешкой победы человеческого разума над механическим хаосом прикручивает её маггловской отверткой. Тонкс уже не может: она тихонько смеется, болтает ногами, мастерит новые самолетики. — Что если его снять, — глаз не дает ей покоя, — там под ним просто дырка в голове или кожа? Или живой глаз? Нет, подождите… Глазной нерв, да? Или как у роботов, торчат разноцветные проводки; я смотрела с папой маггловский фильм, и там у робота вынули глаз, а вместо глаза торчат проводки. Знаете, что такое проводки вообще? — Нет там ничего, — он крутит тонкую пластинку по часовой стрелке, пальцы мокрые от какой-то странной сверкающей смазки, — и уж точно ничего такого, на что тебе хочется смотреть. Самолетик врезается ему в лоб, расправляет крылья и оседает на газету обрывками бумаги. Грюм недовольно смахивает их все, и они пеплом оседают на пол. Тонкс смеется, спрыгивает со стола, размашистой походкой подходит к нему, садится, — вслед за этими бумажными кусочками, — на пол, рядом с его искусственной ногой, весело щелкает по металлическому колену. — А если мне хочется посмотреть? Почему бы и нет, в конце-концов, — фыркает она, — мне нравится всякое странное… Разноцветные носки, например. Головы домовых эльфов под стеклом. Соленые огурцы в сэндвичах. Нога прикольная. Как она крепится? — Мерлина ради, — он косится на неё теперь обоими глазами: здоровым и магическим, — есть у меня хоть какой-то шанс спокойно довертеть эту херовину, чтобы она наконец работала? — Нет, ни малейшего, — Тонкс щупает его искусственную ногу под штаниной, — но вот кстати, если уж можно сделать искусственный глаз, который видит, почему не сделать искусственную ногу, которая сгибается как настоящая? Протез Грюма гнется в колене, но в голеностопе не вращается, только наклоняется вперед-назад, как у куклы. — Потому что, черт возьми, глаз нужен чтобы смотреть, а нога — чтобы ходить. Пока что мой глаз смотрит, а нога ходит, что еще надо? — Но она могла бы ходить удобнее! — А этот чертов Датчик мог бы работать, как раньше! — он раздраженно отбрасывает отвертку: очевидно, магический артефакт безнадежно сломал, и никакие усилия его не исправят, — чертов Крауч. Чертов Барти Крауч, дементоры его задери, испортил такую вещь. — Можно новый взять, — она пожимает плечами, задумчиво водит рукой по протезу, — какая разница, он будет работать так же, как этот. Грюм молчит. Она еще немного сидит так, глядя в пол, витая в своих мыслях, и не сразу замечает тишину, повисшую в комнате. Когда поднимает взгляд — Грюм смотрит на её руку на протезе его ноги, обтянутом плотной брючной тканью, и почему-то молчит. — Что? — легонько толкает она. — Что ты... Что ты делаешь? — Трогаю. Мне интересно, говорила же. Все еще интересно, как она крепится. — Мне что, снять штаны и показать? — едко спрашивает Грюм, и можно подумать, что он злится, но он… не злится. — Покажите. Грюм сталкивает её руку со своей ноги, грузно поднимается со стула, хромает куда-то к коробкам, поваленным у входа в комнату. Роется громко, долго, с металлическим лязгом перебрасывает куски артефактов и книги, обмотанные цепочками, крупные свитки, из коробки в коробку. Он избегает смотреть на неё, избегает поворачиваться лицом, и через несколько минут до неё доходит, что, наверное, ему не очень хочется показывать свое увечье. Девичья догадливость запоздалая — Тонкс жмурится от собственной тупости. Надо же как-то исправлять положение. И язык, бегущий вперед головы, придерживать учиться. — Простите? — говорит она неуверенно, встает на ноги. Подходить к нему немного неловко, и она остается на расстоянии вытянутой руки, — Я не думала, что… В любом случае, простите. — Что? — он оборачивается, смотрит на неё, потом в сторону, потом снова на неё. — Дора, не бери в голову. Видимо, не злится. Она подходит ближе, осторожно притягивает его к себе: встает на цыпочки, обнимает за плечи — широкие плечи, она как-то эпизодически замечает, какой он все-таки крупный мужчина, и как от него горько и резко пахнет чем-то древесным, терпким, — и Тонкс прижимается всем телом, пряча лицо ему в грудь. Конечно же, через секунду её обнимают, и становится тепло. — Ничего красивого там нет, — говорит он тихо, вибрация голоса резонирует от его грудной клетки к её, — и так-то не понимаю, как ты на меня смотришь, а там… Как смотрит? С любопытством смотрит. С интересом и жадностью, как на что-то редкое и очень странное, — а она любит странное. Тонкс не может вспомнить ни разу, чтобы Грюм показался ей некрасивым. Вообще такие категории не приходят ей в голову, когда она смотрит… Она поднимает голову и снова оказывается очень близко к его лицу — видно каждую морщинку. И вот опять, она не знает, как объяснить ему, как передать то, что поднимается у неё в груди и гулко резонирует от ребер: такой непереносимый вал какого-то чувства, мощный и сильный, до слез. — Я Вас сейчас поцелую, — предупреждает она, — а потом мы отправимся на Гриммо. Идет или нет? Он собирается что-то сказать, потом хмурится. Подумать только? Она лишила Аластора Муди дара речи. Наверное, надо гордиться, но Тонкс не до того; заполошно колотится сердце, и она терпеливо ждет. Наконец, он кивает — и она мгновенно подается вперед, прижимаясь губами к его губам. Это какой-то хаос. Она мгновенно ощущает так много разноречивых сигналов: его теплые мягкие губы, как он вздрагивает всем телом, как плотнее касается её плеч широкими ладонями (она чувствует жар сквозь тонкую летнюю блузку), как горячо и мокро становится вдруг, когда под настойчивыми движениями губ он позволяет ей углубить поцелуй, и как сильно кружится голова. И она приникает ближе, глубже — языком, покусывает его губы между вдохами, ловит всем телом его низкий, сдавленный стон. Как удобно оказывается, что он стоит рядом с дверным проемом — прижать его к твердому дереву, прижаться к нему самой, крепко держаться за плечи, компенсируя разницу в росте. Думать: какой же он все-таки большой! и эта мысль уже окрашивается совсем другими оттенками, фантазиями и замыслами. Грюм не так целует её в ответ, как просто позволяет ей — что угодно позволяет, — целовать его так, как ей нравится, но его руки опускаются на поясницу, и когда она не сдерживает стон, оторвавшись, он очень тихо говорит: — Дора… Звук его голоса, низкого и хриплого, вызывает во всем её теле волну мурашек и волну возбуждения. И когда она, теряя равновесие, слегка сдвигается в сторону, бедром чувствует… ну точно не пряжку его ремня. Он тут же отстраняется и выглядит таким… обезоруженым. — Кхм, я… Да. Пора на Гриммо, — ворчит он неразборчиво, и машинально гладит ее плечи. — Что ты там хотела? Продумать план спасения Поттера? Ну вот. Продумаешь. — Аластор, — зовет она, очень мягко касается его лица ладонью. Заставляет посмотреть в глаза, — Вернемся, снимете протезы? Я хочу посмотреть. И черт возьми, это такой вопрос, на который она знает ответ, и он знает, что она знает.