Прекрасный принц

      Осаму проснулся в холодном поту, не понимая, что происходит. Прошлое слишком часто начало являться ему во снах, а те совершенно не удавалось контролировать, хотя раньше таких проблем не было. Все еще прерывисто дыша, он осмотрелся, не замечая, как лихорадочно бегают по комнате его глаза. Все еще было темно; настенные часы показывали пять часов утра.       Тяжело вздохнув, Дазай вплел пальцы в собственные волосы и с силой потянул пряди, словно пытаясь выкинуть сон из головы. Зачастую, даже если это и воспоминания, это был отец или частная школа. Но он и не представлял, что однажды взглянет в свои собственные глаза, как в зеркало, и отражение заговорит с ним. Поэтому Осаму и не любил зеркала. Боялся себя больше, чем кого-либо. Боялся того, что по сей день хотело вырваться наружу.       Поняв, что ничего не помогает, он встал босыми ногами на холодный кафель и поплелся на кухню, чтобы хотя бы избавиться от ужасного сушняка. Несколько стаканов воды привели в чувства, пара капель скатились по губам на подбородок. Шатен понимал, что уже вряд ли уснет, потому вышел на балкон, позволяя прохладному ветерку коснуться разгорячённой после сна кожи. Взгляд упал на чужие сигареты и, пожав плечами, Осаму достал одну, закуривая.       Едкий дым раздражал слизистую горла, заставляя закашляться, но Дазай терпел, продолжая затягиваться. Вскоре губы отпустили чуть влажный фильтр и с наслаждением выдохнули целое серое облако, которое быстро растворилось во влажности воздуха; кажется, ночью шел дождь.       Подросток почти никак не отреагировал на щелчок двери, краем глаза замечая черные волосы. Достоевский молча встал рядом и также закурил, рассматривая город перед ним. — Не спится? — хрипло спросил тот. Осаму кивнул: — Кошмары. — Отец? — Я. На этот раз Федор смотрит непонимающе, но заинтересованно. Осаму ненадолго прикрывает глаза, стараясь собрать мысли в одно. Он благодарен собеседнику за японский, так как другой язык сейчас бы вряд ли потянул. — Я шел по нашей с тобой школе. Там никого не было. Каким-то образом я поднялся на четвертый этаж и увидел себя. Но тот я, казалось, даже не был удивлен этому. Он словно ждал меня. Сидел на стуле, ухмылялся, рассматривал меня так, словно был разочарован. Просил выпустить его, пока не стало слишком поздно. — Не слишком поздно для чего? — Не знаю, он не сказал. Говорил лишь, что, если я не позволю ему взять контроль, произойдет что-то ужасное. Но я же знаю, что если выпущу его, то он все уничтожит. Все умрут. Все, кто мне дорог. Достоевский молчал слишком долго, что-то обдумывая. Он хмурился, кусал фильтр сигареты, но в конце концов все же ответил: — Мы задаем неправильные вопросы. Почему сейчас? Что изменилось в твоей жизни? Насколько понимаю, такое тебе снится впервые. — Да, но ничего особо и не изменилось. Ну, я думаю, вряд ли он появился из-за того, что мы с Чуей переспали. — Кстати вполне возможно, — хмыкнул Федор, но встретил непонимающий взгляд. — Я заметил это как только увидел тебя, не делай из меня невнимательного идиота. Но мы отходим от темы. Насколько ты уже привязался к этому пареньку? Только честно, Призрак. Дазай поморщился: он не любил говорить о своих чувствах. Но понимал, что Достоевский как раз-таки может помочь, поэтому стоило переступить через свое нежелание. — Сильно, — тихо, но уверенно ответил шатен. — Возможно, он чувствует конкуренцию. Представь, что тот ты — это болезнь, а твой Чуя — это антитела. — Думаешь, Чуя может меня вылечить от него? — Думаю, он уже начал это делать. И поэтому то, что внутри тебя, хочет вырваться и уничтожить его. — И что мне делать? — все равно не понимал Осаму. Федор тяжело вздохнул, потушил сигарету в пепельнице и взглянул ему прямо в глаза: — Честно, не знаю. Это ты должен понять сам. С одной стороны, Дазай чувствовал злость на такой ответ, а с другой понимал, что это его проблема и это он должен понять, как ее решить. Если бы он только знал… — Доброго ранку, мої дорогі, — с этими словами стеклянная дверь вновь отворилась, и в проходе показался Гоголь со своей неизменной улыбкой. Он быстро подскочил к возлюбленному и обнял его со спины, целуя в щеку. Федор поморщился: он не любил все эти нежности на показ. Дазай же нахмурился: — Что это за язык? — Украинский, его родной, — хмыкнул русский, все же отвечая на объятия. — Мое утро всегда начинается с него. — Сколько же языков ты знаешь? — спросил Осаму у блондина. — Пять: украинский, русский, английский, японский и французский, — ответил Николай с улыбкой. — О чем вы тут говорили? — О Чуе, — пожал плечами Дазай. — О-о-о, идем внутрь, будешь мне все рассказывать! Я уже хочу с ним встретиться. Представляешь, как будет ахуенно, если мы устроим двойное свидание? Федя ему, скорее всего, не понравится, но я попрошу его молчать, не волнуйся. А вообще…

***

      Чуя искренне не мог понять, когда он превратился в маленькую влюбленную девчонку. Время уже перевалило за пять, друзья мирно спали уже как несколько часов, а он ворочался в кровати, так как та казалась ему слишком холодной, твердой и пустой. Он скучал по чужим объятиям, по горячему дыханию на своей шее, по этому гребаному «малыш», которое заставляло его дрожать и давить довольную улыбку.       Если раньше, даже в отношениях, Накахара мог с легкостью переключиться на учебу, спорт, посиделки с друзьями или на что-то другое, то сейчас все его мысли пропахли дымом сигарет и ароматом крепкого виски. Казалось, что эти запахи просто впитались в бледную кожу и даже сейчас, вдалеке от своего обладателя, чувствовались слишком ясно.       Подросток переворачивается на живот и утыкается лицом в подушку, пытаясь представить, что это не она, а его одноклассник. Конечно, Чуя не имел права винить его в том, что он ушел, но почему-то очень хотел. В такие моменты он осознавал, насколько сильно привязался, и это также сильно пугало, как и расстраивало, потому что он не знал, чувствует ли Осаму тоже самое.       Не желая топиться в собственных мыслях и лишь больше накручивать себя, рыжеволосый вспоминает его нежную улыбку и теплый взгляд. Такой, каким он смотрит только на него. Как горячий шоколад в холодную погоду. — Сволочь, я из-за тебя теперь уснуть не могу, — раздраженно шипит Накахара в темноту. Он включает экран телефона, чтобы увидеть цифру шесть, и уставши вздыхает. Открывает мессенджер и замечает, что тот был в сети несколько минут назад. Идея написать приходит почти мгновенно, но Чуя кусает губы, не решаясь. Может, это будет выглядеть слишком глупо? За своими размышлениями он и не замечает, как ему приходит сообщение. «Не спится, малыш?» — Я не удивлюсь, если он как-то прочитал мои мысли, — хмыкнул подросток. «Ага. Эти два уебка уже спят, а я все не могу уснуть» «Почему?» «Скучаю. Без тебя в кровати не так уютно» «Я тоже скучаю, чиби. Через несколько часов уже буду у тебя, и ты сможешь поспать» «Звучит отлично. А ты чего не спишь?» «Проснулся от странного сна, больше не смог уснуть. Сейчас вот сидим пьем кофе» «С кем?» «А, я не рассказал тебе вчера, не хотел мешать. Федор и Коля решили меня навестить немного раньше планируемого, потому я сейчас у них» Чуя нахмурился, он тоже такого не ожидал. Еще раз посмотрев на спящих друзей, он что-то прикинул у себя в голове и потом уверенно напечатал: «Можно я позвоню?» Это не было никакой проверкой на верность, если вы вдруг подумали. Ему просто хотелось услышать чужой голос, чтобы расслабиться и, возможно, все-таки уснуть. Вместо ответа на экране загорелся входящий видеозвонок, подросток быстро вышел из комнаты и спустился на кухню, после чего ответил. Его губы растянула улыбка стоило увидеть такого помятого, сонного, но его Осаму. — Привет, — не зная зачем, поздоровался Накахара. Дазай тихо усмехнулся: — Привет, Принцесса. Внезапно в окошке показалась белобрысая макушка: — Привет! Я Коля! Дазай-кун наверняка много рассказывал обо мне, а если нет, то я сейчас же въебу ему, — с широкой улыбкой быстро произнес обладатель светлых волос. — Да, он рассказывал о тебе, я очень рад знакомству, — Чуя невольно заразился счастливой улыбкой говорящего. Гоголь резко повернулся к шатену: — Tu n'as pas dit qu'il était si beau. Уже через пару секунд в голову русского прилетела ложка, на что тот громко айкнул и принялся потирать лоб, смотря куда-то за пределы камеры недовольным взглядом: — За что?! — Харе пиздеть на французском, заебали. Накахара усмехнулся: — Согласен с голосом из-за кадра. Осаму закатил глаза: — Это Федор. Он не очень любит съемку, поэтому если я поверну камеру на него, то в меня полетит что-то потяжелее ложки, — он поднял глаза на сидящего напротив и, увидев кровожадную ухмылку, вздрогнул. — Коль, приручи своего Демона, а то мне кажется, что моя жизнь в опасности. Гоголь ненадолго скрылся из кадра. — Как повеселился с друзьями? — спросил шатен. — Ахуенно. Поиграли в приставку, посмотрели пару фильмов, — начал перечислять Чуя. — Наслали на тебя порчу за то, что ты, сволочь такая, съебал и оставил меня одного, — добавил он с наимилейшей улыбкой садиста. — Малыш, ты сейчас серьезно? — со снисходительной улыбкой поинтересовался подросток. — Если бы не мать с братом, я бы остался у тебя на всю неделю, и мы бы не вылезали из постели, — рыжеволосый смотрел с толикой непонимания, его щеки заметно покраснели, и его реакция была схожа с выражениями лиц замерших на секунду русских. — Это не то, о чем вы все подумали! — тут же добавил он. — Долбаебы, — тяжелый вздох и ругательство на русском. Накахара то не понял последнего, а Осаму едва успел увернуться от летящих в него столовых приборов. — Коль, и ты туда же?! — Это рефлексы, — усмехнулся он. — В России это нормально. — Судя по вашим рассказам, там все нормально, — фыркнул шатен. — Прости, чиби, меня тут немного пытались убить. — Если бы тебя было так легко убить, ты бы сдох еще в тринадцать, — закатил глаза Достоевский, пытаясь оторвать от себя возлюбленного. — Коль, прекрати меня насиловать. — Что у них там происходит? — поинтересовался Чуя. Дазай сам с интересом смотрел на разворачивающуюся сцену, гадая, кто же все-таки победит. Он вздрогнул, когда Федор, все же не сдержавшись, опрокинул блондина на стол и сжал чужие запястья. — Тебе не стоит это видеть, — с немного истеричным смешком ответил Осаму. Гоголь смотрел на Достоевского широко раскрытыми глазами и с ноткой паники во взгляде, так как не мог пошевелиться из-за крепкой хватки. — Прости…? — Попробуй еще раз, — холодно сказал брюнет. — Я перестану тырить твою ушанку…? — вновь попробовал Николай. — Уже лучше, — хмыкнул Федор, все же отпуская возлюбленного. Осаму уже не увидит, как наедине тот будет целовать чужие запястья, молча извиняясь за оставленные синяки. — Скумбрия, а ты через сколько будешь у меня? — спросил рыжеволосый, решив не уточнять, что там происходит за кадром. — Думаю, через час или два, если за это время меня не убьют, — он старательно делал невозмутимый вид, так как видеть старого знакомого таким эмоциональным было непривычно. — Бери их с собой, — беззаботно предложил Накахара. — Ну, если они не против. Ты все равно хотел меня с ними познакомить. Да и ярмарка недавно открылась, можем туда сходить. Дазай с вопросом посмотрел на более-менее успокоившихся друзей. Гоголь тут же согласно кивнул, а Достоевский шел с ним за компанию почти всегда. — Окей. Тогда мы будем через часа два. Постарайся поспать. — Ла-а-адно, — протянул Чуя, а потом тихо фыркнул. — Мамочка. — Для тебя «папочка», малыш, — ухмыльнулся шатен. Тот тут же покраснел и отключился. Осаму тихо рассмеялся, смущенный Накахара был отдельным видом искусства. Он положил телефон на стол и только сейчас обратил внимание на притихших парней. Коля смотрел со снисходительной улыбкой, а Достоевский больше с удивлением. Кстати последний почти не обращал внимание на то, что возлюбленный сидит на его коленях, но словно инстинктивно придерживал того за талию. — Что? — непонимающе спросил подросток на русском. — Ты правда влюбился, — заметил Федор. Дазай нахмурился и посмотрел на второго с немым вопросом «Как он это понял?». Гоголь усмехнулся: — Если бы ты видел свою улыбку, то понял бы.

***

      Смог ли Чуя уснуть? Хах, ну конечно. Он почти сорвался с места в ванную, чтобы принять душ и использовать все маски для лица и волос, которые у него только были. Почему-то еще с детства ему прививали не то что обычный уход за собой, чтобы выглядеть опрятно на людях, но и установку, что ты должен выглядеть лучше всех, дабы никто даже не подумал поинтересоваться в порядке ли все. Потому Накахара привык делать вид, что он лучше всех, хотя чувствовал ровно наоборот.       И, конечно, где-то на подкорке сознания он понимал, что это проблема и с ней надо бороться, но просто не хотел, так как не видел особого вреда. Вообще, любые свои недостатки Чуя пытался если не исправить, то хотя бы скрыть от самого себя. Не самое лучшее решение, но это позволяло находиться в гармонии с самим собой довольно продолжительное время.       Звук воды начал прерываться громким стуком в дверь ванной комнаты. По-быстрому смыв пену и обернув полотенце вокруг бедер, подросток вышел в коридор, чтобы узреть недовольного друга. — Ты какого хуя так рано встал? — хрипло спросил Акутагава. — Я так и не смог уснуть, потом переписывались с Осаму, созвонились, он сказал, что к нему приехали друзья. И в итоге они приедут примерно через час, и мы пойдем на ярмарку. Рюноске правда старался заставить сонный мозг соображать, но он смотрел на лучшего друга непонимающе приоткрыв рот: — Накахара, у тебя утро более продуктивное, чем весь мой вчерашний день. Рыжеволосый усмехнулся и облокотился на дверной косяк, смотря на собеседника более чем насмешливо: — Рю, вся твоя жизнь была бы непродуктивной, если бы не я. Тот лишь закатил глаза на это высказывание и пошел в сторону комнаты, видимо, чтобы разбудить Тачихару. Чуя же пошел за ним, чтобы узнать время.

***

— Никаких уебских шуток, — предупреждающе начал шатен, надевая плащ и смотря на Гоголя. Тот открыл рот, собираясь что-то сказать, но его перебили. — Нет. Никаких рассказов о вашей тяжелой судьбе, не касаться никак моей семьи, моего детства, частной школы и болезни Кью. Никаких особенно пошлых шуток про нас. Никаких намеков на любовь, свадьбу и детей. Никаких вопросов об учебе или его семье. Николай обиженно надулся и скрестил руки на груди: — О чем вообще мне тогда с ним разговаривать? — Ты точно придумаешь, о чем, — закатил глаза Осаму и резко посмотрел на Достоевского почти угрожающим взглядом. — Ты вообще молчи. Скажешь хоть одно не то слово, и я тебя убью. Федор фыркнул и поправил свою шапку: — К чему такие осторожности, если ты сам хотел нас познакомить с ним? — Я не хотел, это было его желание. — Но… — вспомнил Гоголь. Дазай вздохнул: — Да, Чуя сказал, что это была моя идея. Он неосознанно пытается манипулировать мной. — И ты подыгрываешь? — Достоевский скептично поднял одну бровь. — Строишь отношения на лжи, Призрак? — Иди нахуй, Демон, — раздраженно послал его Осаму. — А, и никаких прозвищ, если они на японском. У него могут появиться вопросы. Он знает японский и английский, но с французским все равно будьте осторожнее, он знает некоторые цитаты из «Маленького принца», — подросток усмехнулся, но усмешка быстро переросла в нежную улыбку. — У меня скоро случится инфаркт от твоей улыбки, — признался Федор. — Непривычно видеть, что ты проявляешь эмоции и это не желание кого-то убить. — Взаимно, — со смешком ответил Дазай. — Мы опаздываем. Достоевский закатил глаза и посмотрел на возлюбленного: — Коль, харе краситься, ты и так красивый. Гоголь замер, словно не верил в то, что услышал: — Ты только что сделал мне комплимент? — Это факт, уебок. Поехали уже. — И вновь Демон стал Демоном, — улыбнулся Осаму. — Но реально, такси нас ждет уже десять минут, а Чуя довольно пунктуален. Дазай не знал, что рыжеволосый в это время носился по дому с криками «я нихуя не успеваю!», а сонные Тачихара и Рюноске смотрели на него, как на идиота. — Ладно, поехали, — еще раз полюбовавшись на себя в зеркало и поправив косу, согласился Николай. — И последнее, прошу вас, будьте нормальными, а не самими собой, — попросил шатен. Те уверенно кивнули, но он ни на секунду не поверил их хитрым улыбкам.

***

      Дазай не помнил ни одну ситуацию в своей жизни, когда волновался настолько же сильно, как сейчас. Это было не банальное желание перфекциониста, чтобы все прошло идеально. Осаму просто не хотел, чтобы Накахара узнал о нем то, что знать ему точно не стоит. Нет, он не собирался ему лгать, если тот спросит о чем-то, но рассказывать ему о своем прошлом было бы не то, что опрометчиво, шатен не хотел подставлять его под удар и переваливать часть ответственности, которая по сей день лежала только на нем и его матери.       Подросток понимал, что Николай ничего не расскажет, каким бы иногда он не казался легкомысленным и беспечным. А вот присутствие Достоевского напрягало. Не то чтобы он ему не доверял… Но нет, не доверял. С одной стороны, зачем ему это может быть нужно, а с другой, мало ли какой гениальный план сгенерировал его мозг.       Конечно, была и другая причина в нежелании рассказывать Чуе о своем прошлом. Знаете, есть травмирующие воспоминания, а есть те, о которых просто хочешь забыть. Вот у Осаму почти все были такими. Но давайте честно, какой человек бы хотел запомнить избиения отцом, постоянный страх и тревожность, селфхарм, демонов, которые какое-то время и были им. Дазай не то что боялся этих воспоминаний… Просто они мешали жить дальше. Жить нормально. Но не только воспоминания мешали.       Его все еще сильно напрягал тот сон. Такое случилось впервые, когда тот он заговорил с ним, но всегда было одним из самых сильных страхов. Собственно, почему шатен не любил зеркала? Сначала была жуткая ненависть к себе, своему лицу и глазам, так как все это сильно напоминало отца. А потом само отражение начало пугать. Осаму помнил себя в отражении: руки и все тело были в крови, его трясло, а из горла вырывался безумный смех. После убийства отца Дазай понял, что навсегда останется монстром для самого себя, и это уже не изменить. — Хэй, — Гоголь несильно толкнул его в плечо, вырывая из самокопания. Подросток даже был слегка благодарен, потому что Достоевский и Чуя точно бы заметили что-то не то. — Не еби себе мозг, все пройдет хорошо. — Будем надеяться, — лишь вздохнул Осаму. — Надежда? — фыркнул Федор. — Не похоже на тебя, Призрак. Карие глаза потемнели, Достоевский, заметив это, прикусил язык и отвернулся к окну, понимая, чем все это может ему грозить. — Затыкай его хоть иногда, — попросил Дазай у блондина. Тот кивнул с натянутой улыбкой. Почему-то ощущение чего-то ужасного не покидало их обоих.