Прекрасный принц

      Осаму не считал себя тактильным, не думал, что когда-либо захочет спать с кем-то, а не один. Уже долгое время его собственная кровать была местом, где он мог не улыбаться, не шутить, не притворяться тем, кем не является. Когда он стоял на ногах, это делалось уже на рефлексах, необязательно было себя контролировать, чтобы понравиться окружающим. Но в ту секунду, когда его тело меняло положение на горизонтальное, а голова ложилась на мягкую подушку, он понимал, насколько устал за этот день. Начинались мигрени, шатен кусал губы почти до крови, пытаясь избежать постоянных мыслей, как он заебался от всего этого театра.       Дазай привык видеть мир, как кино. Вокруг сновали актеры, которые и не знали о своих ролях, но подсознательно понимали сценарий. Себя же он считал кем-то вроде режиссера, сценариста, продюсера. Чаще все же второго, ведь привычка добиваться желаемого и выводить людей на нужные ему эмоции никуда не ушла. Он где-то на подсознательном уровне догадывался, что все это не по-настоящему, и считал других глупцами в розовых очках. Синдром Бога подкармливался этими мыслями, а тьма внутри разрасталась, обретая оболочку.       Понимая, что люди весьма легко велись на его провокации и манипуляции, Осаму открыто скучал. Все было таким предсказуемым, серым, обычным, даже банальным. Первым ярким пятном в его жизни оказался Достоевский. Они никогда не обсуждали подобное, но шатен видел, что тот такой же. Контролирует все и вся, но в отличие от него, принимает это как данность, наслаждается всем этим и совершенно не скучает.       Вторым стал, как ни странно, Гоголь. Первое впечатление оказалось обманчивым, тот носил похожую на Осаму сейчас маску и вполне неплохо. Долгое время подросток не мог понять, почему Федор так сблизился с Николаем, что его злило, но однажды произошла ситуация, которая разъяснила все. Они тогда планировали встретиться втроем, но Достоевскому внезапно стало плохо, и тот остался дома. Дазай не горел желанием оставаться наедине с почти что незнакомцем, но ему написали и поставили перед фактом, что этот день они проведут вместе. Конечно, после им обоим стало ясно, что это был нехитрый способ Федора сдружить их, так как он заебался, что его единственные близкие люди столь недружелюбны к друг другу.       В общем, тот день они действительно провели вместе. Первые пару часов просто молча гуляли по городу, а потом как-то сам собой завязался диалог, и спустя время Осаму осознал, что собеседник не такой, каким казался до сих пор. Может, Гоголь и был большую часть времени беззаботен, весел и вел себя как ребенок, но он мог выглядеть на свой возраст со спокойной улыбкой и умными словами. На самом деле, тот ведь был на пару лет даже старше Достоевского, пускай знал и не так много.       Коля успел рассказать о своем спутанном детстве в детских домах, об отчаянии, которое его настигло, когда новые люди приходили туда и выбирали не его, а его, например, лучшего друга. Он поведал ему о причине ношения маски в обществе, зная, что это ненормально, но ничуть не стесняясь. Потом диалог зашел о самом Федоре, и это было надолго. Осаму сам не заметил, как начал общаться с ним на равных.       В итоге, они стали хорошими друзьями. Даже спустя столько лет, Дазай мог спокойно ему написать, спросить о чем-нибудь и попросить совета, так как Достоевский хоть и чертовски умный, но, будем честны, Коля лучше разбирался в людях и у него было больше опыта. Зачастую, подросток писал о конкретных ситуациях и совсем недавно начал спрашивать о чувствах, так как знакомый их не подавлял, и мог спокойно объяснить, что это такое и что с ними делать. В общем, Гоголь был хорошим другом, и, признаться, шатен рад, что его мнение изменилось.       Он открывает глаза и улыбается уголками губ, любуясь спящим одноклассником. Во сне тот выглядел настоящим ангелом: его волосы разметались по подушке, губы были чуть приоткрыты, а веснушки на щеках и переносице были очень хорошо видны. Сейчас он был таким беззащитным, невинным, что сердце невольно заходилось в бешеном ритме от настолько искренней картины. Накахара почувствовал на себе чужой взгляд и улыбнулся, не открывая глаз: — Ты пялишься. — И что? — Мешаешь спать. Повторение того самого утра вызвало теплые чувства. — Доброе утро, малыш, — все же произнес шатен. — Доброе, Скумбрия, — Чуя наконец поднимает веки и смотрит на него своими невероятными голубыми глазами. Осаму кривится: — Умоляю, придумай что-нибудь более милое. — Обычно умоляют на коленях. — Если хочешь быть со мной одного роста, так и скажи. Рыжеволосый устало закатывает глаза: — Я бы тебе врезал, но мне слишком лень двигаться. Который час? Дазай усмехается и касается пальцами чужой ладони после чего сплетает их пальцы: — Уже час дня. Ты соня. — У меня каникулы, — мычит Накахара, но придвигается к парню ближе, чтобы потереться щекой о чужое плечо, блаженно улыбаясь. Но он почти сразу грустнеет. — Тебе уходить через час? — Ага. Надо забрать Кью и буду с ним сидеть дома. Обещал матери приготовить ужин. — Я могу пойти с тобой. — Не стоит. Лучше завтра вместе погуляем с ним, он будет рад тебя видеть. — Только не на ярмарку. Мы там Колю за секунду потеряли, а он в несколько раз ниже. Осаму рассмеялся: — Сам не горю желанием туда идти. Выберем какое-нибудь кафе. — Я бы назвал это свиданием, если бы ты не взял с собой младшего брата, — заметил Чуя. — Не понимаю, что тебя не устраивает. Они провалялись в кровати ближайший час, обмениваясь едкими, но вместе с этими милыми шутками, дополняя их утренними поцелуями. Осаму после ушел к себе, и Чуя наконец остался один. Конечно же, он не забыл о вчерашней записке. На самом деле, всю ночь из-за нее он не мог спать спокойно, мозг подкидывал самые худшие сценарии, вновь накручивая себя. Зачем Федору понадобился разговор с ним? Тем более, чтобы Дазай не знал. Это точно было не к добру. Накахара понимал, что без надобности Достоевский даже и не вспомнил бы о его существовании, значит, это что-то важное. Переборов себя, подросток все же написал на оставленный номер. «Ты просил написать» Собеседник, на удивление, ответил уже через пару минут. «Осаму не рядом?» «Он ушел к себе. Что-то случилось?» «Нам нужно встретиться. Хочу кое-что тебе рассказать. И да, это важно» Чуя прикусил губу, чувствуя, как вина начинает пожирать его изнутри. У них с Дазаем сейчас все так хорошо… «Можно в кафе *** через час. Успеешь?» «Да» «Тогда до встречи»

***

      Чуя заходил в кафе еще более напряженный, чем ранее. Ногам так и хотелось развернуться, чтобы пойти ровно в противоположную сторону. Он ведь даже не знал, чего боялся. Узнать что-то страшное об Осаму? Да вряд ли. А может, сама встреча с Достоевским наедине неплохо так напрягала. Это не тот человек, с кем можно просто комфортно посидеть в кафе и выпить кофе. Если тот хотел что-то обсудить, то это определенно будет не самым приятным разговором.       В зале было не так много людей. Может, человек десять от силы. Федор уже сидел за самым дальним столиком с чашкой чая в руках. Накахара сделал еще пару вдохов-выдохов, но все же подошел к нему. — Привет. Русский почти сразу поднял на него глаза, а потом кивнул на стул напротив: — Присаживайся. Когда подросток сел, к ним сразу подбежал официант, и он заказал себе чашку американо с шоколадным пончиком, хотя был не уверен, что вообще сможет есть. — Ты нервничаешь, — заметил Достоевский. — Это не сложно заметить, — не со зла съязвил Чуя. — О чем ты хотел поговорить? Федор удовлетворенно хмыкнул, будучи рад, что они перешли сразу к теме без обмена любезностями. — Осаму тебе что-нибудь рассказывал о времени, когда мы с ним учились вместе в частной школе? Накахара нахмурился: — Ну, да, рассказывал немного. Если ты о том, что вы какое-то время были любовниками, то я в курсе. Брюнет слегка удивился: — Я не ожидал, что он тебе это расскажет, но это не главное. Я бы хотел начать с того, что я никак не хочу помешать вашим развивающимся отношениям или же пытаться изменить твое мнение о нем, но считаю своим долгом, как человека, который знает его лучше всех, предупредить. Может, он и пообещал делиться с тобой своим прошлым, но есть то, что он яро хочет похоронить и оставить там же. И это не такая плохая идея, если бы он не позволял своему прошлому вырваться в не совсем подходящее время. Он мне рассказал о конфликте с твоим бывшим парнем. — С Ширасэ? — Чуя напрягся. — Ну да, был один момент. Я спросил потом, как он добился того, что он вообще стал избегать нас обоих, да и ко мне больше не докапывается, Осаму ответил, что просто поговорил с ним. Я не особо верю, но он не похож на человека, который применил бы физическую силу. Федор кивнул: — В этом то и дело. Ему не требуется прикладывать силу, чтобы его боялись. Насколько я понимаю, ты знаешь о его коме и том, каким примерно он был в школьные годы. — Я все еще не понимаю к чему ты клонишь, — покачал головой рыжеволосый. Русский немного раздраженно вздохнул, он не любил, когда его так нагло перебивали, но приходилось мириться. — Его называли Призраком четвёртого этажа, — продолжил Достоевский. — Он почти никогда не появлялся на уроках, ходил только на экзамены и тесты, но все равно приходил в школу даже если болел. Четвертый этаж, сколько я помню эту школу, всегда был закрыт на ремонт, туда не решались соваться ученики, так как там было грязно, пыльно, да и могло что-то обвалиться. Так было поначалу, а потом туда стали бояться ходить по другой причине. Они боялись его, — Федор сделал глоток чая, почти не смотря на собеседника, что смотрел на него широко раскрытыми глазами. В его голове просто не укладывалось, как можно бояться Осаму. — Может, ты замечал, что иногда его взгляд кажется таким жутким, что убежать хочется, — кивок. — Так вот, в то время он был таким постоянно. То был период почти сразу после его пробуждения из комы, он не понимал, что с ним происходит, но пользовался этим, чтобы остальные его не трогали. Получалось это отменно. Зачастую он сидел на четвертом, но иногда ему становилось слишком скучно и тогда, как все говорили, он шел на охоту. — На охоту? — Да. Единственное, что его спасало от скуки, помимо наших с ним бесед, унижения других. Хотя это сложно так назвать. Скорее, он просто настолько задавливал их морально, что часто чужая психика просто не выдерживала. Все обычно заканчивалось тем, что либо человек сходил с ума, либо переезжал в другой город, или же, самый худший и частый вариант, заканчивал свою жизнь самоубийством, так как если Осаму выбирал жертву, он не мог остановиться, пока она не исчезнет, а обычный человек редко мог выдержать такое на протяжении долгого периода. Когда кто-то видел его в школе, то сразу убегал, не желая закончить также, как остальные. Вскоре так стали делать все. Чуя не заметил, как ему принесли его заказ. Он сидел и не шевелился, шокировано смотря куда-то вперед. Мозг словно не желал осознавать услышанное, отторгал правду. — Но… — голос был непривычно хриплым, подросток прокашлялся. — Зачем…? — Многие называли его психопатом, но я считаю, что здесь больше подходит термин социопатия, — спокойно ответил Федор. — Он не ходил к психотерапевту, так что это лишь мои догадки. Он и по сей день остается таким же из-за идиотов врачей, которые ехали слишком долго. Но он свыкся с этим, научился приспосабливаться, чтобы не было проблем в обществе. Он больше не хотел быть монстром. Накахара отодвинул от себя десерт, понимая, что сейчас его желудок точно не переварит еду, а вот кофе выпил достаточно быстро, обжигая язык и губы. — Так… — он вздохнул и помассировал виски. В голове была душащая тишина. — Может, выйдем покурим? Достоевский согласился, и вскоре они уже оказались за пределами кафе. Легкий прохладный ветерок и никотин слегка приводили в чувства. — Это же хорошо, что он научился это контролировать. Тогда зачем ты мне все это рассказал? — спросил рыжеволосый. — Осаму контролирует себя постоянно. Он один из самых стойких людей, с которыми я знаком. Но иногда могут случиться ситуации, когда контроль отключается по щелчку пальцев. В основном, когда кто-то хочет причинить боль его близким людям. Брату, матери и… Тебе. Например, та ситуация с твоим бывшим. Да, он действительно с ним просто поговорил. Но правда ли это был он? — Что ты имеешь ввиду? — нахмурился подросток. — Мы с ним не единожды обсуждали подобные ситуации, потому решили назвать то его состояние его второй личностью, которая иногда вырывается наружу. Самое хуевое в этом, что он понимает, что делает, знает, что это плохо, но ему всегда плевать. Если человек умрет из-за него или же сойдет с ума, он будет абсолютно безразличен к этому. Дазай не способен на сочувствие, сожаление, а его границы морали стерты. — И ты думаешь, что он может также поступить и со мной? — Как раз-таки нет. Я могу со стопроцентной уверенностью сказать, что тебе он не сделает больно. Как он мне рассказал, с тобой он начал впервые за много лет что-то чувствовать, а это дорогого стоит. Если он не начнет бояться своих эмоций, всего нового, то у вас все будет хорошо. С тобой он будет учтивым, в меру искренним, так как это ему еще тяжеловато дается, он постарается быть собой. Тем, кто умер в ту роковую ночь. Но я просто хочу сказать, чтобы ты все равно был осторожен, когда рассказываешь ему о чем-то или подвергаешь себя опасности. В большую часть времени он сдерживает себя, ему плевать, когда кто-то пытается ему угрожать, но стоит кому-то посягнуть на его семью и друзей… Страшно, что может произойти, учитывая, как долго он сдерживается. — Но нельзя же оставить все так, — Чуя эмоционально всплеснул руками. — Его нужно лечить в таком случае, это ненормально. — А как ты это вылечишь, Накахара? Если я прав со своим диагнозом, то социопатия не лечится до конца. Да и к специалисту он если и пойдет, то в жизнь не скажет ему и частички правды. За многое его вообще могут судить и упрятать за решетку. Рыжеволосый в немом отчаянии облокотился о стену здания, забывая о сигарете в руках, что медленно тлела. — То есть нужно просто смириться? — спросил он. — Но, если, как ты и говоришь, что он социопат… Значит, и его чувства по отношению ко мне фальшивы? Федор нахмурился и спросил совершенно серьезно: — Ты идиот? — он был уверен, что будь тут его возлюбленный, его бы сейчас сильно ударили по затылку. — Мы с Колей еще ни разу в жизни не видели его таким счастливым и одухотворенным, что ли. С тобой он начал что-то чувствовать и впервые не бежит от этого. С тобой он улыбается без капли фальши, тебе он действительно старается говорить правду, а его взгляд, когда он смотрит на тебя… Господи, я это даже описать не могу. Не знаю насчет любви, но ты для него точно много значишь, так что даже не вздумай ставить его чувства под сомнения. Это было сказано до того эмоционально, что Накахара расслабился и усмехнулся: — Он для тебя тоже много значит, верно? — встречает недоуменный взгляд. — Ты настолько эмоционален только когда говоришь о нем или о Коле. — Да иди ты, — фыркнул Достоевский. Через пару секунд у него зазвонил телефон. — Блять. Помянешь же черта, — все же отвечает на звонок. — Да, Коль? В смысле где я? Я же говорил, что иду гулять. Слушай, то, что ты спал, не дает тебе права не слушать, что я говорю. Да не ори ты, я сейчас оглохну. Скоро уже дома буду. Что купить? Ананас? Ты сейчас серьезно или просто ебешь мне мозг? Пиздец… Где я тебе авокадо то найду? — он потер переносицу, борясь с раздражением. — Ладно. Это все? Ага, до встречи, — Федор отключается, убирает телефон и смотрит на ничего непонимающего Накахару, который с интересом слушал этот монолог, пускай и не понимал ни слова. — Ты случаем не знаешь, где мне найти авокадо?

***

      Чуя вернулся домой и ничуть не пожалел, что вчера все-таки согласился на покупку вина. Он не привык пить столь часто, но честно, ему нужно было все обдумать. Разговор с Достоевским оказался тяжелее, чем он мог подумать. И он понимал, почему Осаму не горел желанием рассказывать о своем прошлом. Все, что он делал тогда, было жестоко, аморально, нечеловечно и должно было вызывать как минимум объяснимый страх. Но Накахара не боялся.       Он понимал, что это не его вина. Во всем был виноват отец Дазая, который сделал с ним это. И хорошо, что Осаму научился это контролировать. Так что эта часть истории заботила Чую меньше всего. Покоя не давала догадка Федора о социопатии.       Даже прогуглив данное заболевание в интернете, он все равно не мог с уверенностью назвать Осаму социопатом, так как знал его не так долго. И, если смотреть на него сейчас, то он бы точно не сошел за него. Но вот то, что рассказывал Достоевский о школьных временах… Что ж, те поступки действительно подходили под признаки расстройства.       И, конечно, Накахара верил, что Дазай правда дорожит им, что он чувствует то же самое, но это сейчас. Что, если потом он потеряет интерес? Как написано, социопаты не способны на дружбу, привязанность, любовь. Раньше он развлекался унижениями других, может, сейчас все перешло на другой уровень? Что если это всего лишь игра? И все мы знаем, кто в таком случае выйдет победителем.       Чуе бы очень хотелось обсудить все это с кем-то из своих друзей, да хоть с кем-нибудь, но он понимал, что нельзя. Знал, чем это все грозит. Рю и Тачихара вообще будут против любого их общения, они не поймут. Но мозг упрямо продолжал думать о возможном будущем и все больше накручивать себя. Вино не помогало, а мигрень становилась невыносимой. В каком-то приступе отчаяния и бессилия подросток открыл телефонную книгу и новый чат с недавним знакомым. «Мы можем поговорить?» Прошла минута, две, три, собеседник не заходил в сеть. Накахара цокнул языком и начал думать, на что бы ему отвлечься. Учиться он сейчас точно не сможет, спортом тоже не хотелось заниматься, тело было ватным. Пришла идея посмотреть что-нибудь, как ему написали. Он быстро включил телефон и выдохнул с облегчением, увидев сообщение: «Конечно. Что-то случилось?» Чуя искренне надеялся, что Достоевскому несильно попадет от возлюбленного. «Да. Я сегодня встречался с Федором. Он хотел поговорить об Осаму» Ответ не приходил на протяжении нескольких минут, за которые рыжеволосый уже успел пожалеть о том, что вообще написал. Ему казалось, что сейчас кое-кого скорая уже отвозит в больницу. «Так, что именно он рассказал?» «О том, каким Осаму был в школе. Что его называли Призраком четвертого этажа, о том, что он делал с другими учениками… И упомянул, что он скорее всего социопат» Чуе почему-то казалось, что, если бы они разговаривали по звонку, он бы услышал довольно много мата на русском. «Я не буду ничего из этого отрицать, это правда. Осаму как раз боялся, что Федя расскажет об этом тебе. Видимо, не зря» «Я понимаю, почему он это сделал. И, если честно, то, что было в их школе, меня не сильно волнует. Мое мнение о нем не изменилось. Но я прогуглил социопатию, и там было сказано, что они не способны на привязанность, дружбу, любовь и все такое. Что если то, что он сейчас чувствует, потом просто пропадет? Что если это какая-то игра? Может, он придумал себе новое развлечение и это вообще все ложь? Социопаты же хорошо притворяются нормальными людьми» «Так, так, так, спокойнее, Чуя. Все хорошо. Сейчас я тебе все объясню. Смотри, во-первых, я рад, что твое отношение к Осаму не поменялось. Пусть он и совершал ужасные поступки, но все из-за того, что сделал его отец. Конечно, оправдывать его мы тоже не можем, но у него не было никого, кто мог бы помочь ему с этой проблемой, пока не появился Федя. Во-вторых, насчет социопатии, это не подтвержденный диагноз, а лишь догадка. Федю, например, можно назвать социопатом похлеще Осаму, но я знаю, что он меня любит, а это уже является противоречием. В-третьих, в чем никогда нельзя сомневаться — это в чувствах Осаму. Его эмоции могут быть фальшивыми и наигранными, но не чувства. Представь себе, он столько лет ничего не чувствовал, а тут появляешься ты. Он напоминает ребенка, его чувства сейчас настолько искренние, что он сам теряется в ощущениях. Он не знает, что с ними делать, он боится, но не бежит. Я пытаюсь помочь ему с этим, когда он пишет мне. Осаму только начинает познавать все это. Он рассказал тебе о шрамах, о детстве, ты знаешь то, чего не знают многие. Он старается доверять тебе, пусть и дается ему это с огромным трудом. И даже если он не проявляет свои чувства по отношению к тебе во всей красе, то знай, что мне он уже все уши прожужжал о том, какой ты ахуенный) Я не могу назвать его социопатом по крайней мере потому что он очень сильно привязан к своему брату, а это также является противоречием. Но все же, даже если он болен, то это точно не игра. Я уверен на миллион гребаных процентов, что ты ему правда нравишься. С тобой он совсем другой. Такой счастливый… Смотришь, и самому улыбаться хочется. Федя не зря говорит: «Любовь столь всесильна, что перерождает и нас самих». В общем, не накручивай себя. Живи тем, что есть у тебя сейчас. Даже если когда-то в будущем вы разойдетесь, ты будешь вспоминать об этом периоде своей жизни с приятной ностальгией» Накахара перечитал это огромное сообщение несколько раз, чувствуя, как тревога отходит на задний план, а тело наполняется приятным теплом. Он улыбнулся уголками губ и назвал себя дураком, ведь зря сомневался. «Спасибо огромное. Ты правда меня успокоил и очень помог» «Друзья Осаму — мои друзья. Ты всегда можешь мне написать)» Ему было приятно, что у Дазая есть такие друзья. Коля, хоть и выглядит беспечным и взбалмошным ребёнком, в нужный момент может сказать те слова, о которых другие и не подумают. А Достоевский, каким бы холодным не казался и как бы не отрицал их дружбу, волновался и дорожил им. Чуя уже без лишних мыслей продолжил попивать вино, думая о том, как бы сейчас хотелось увидеть одну надоедливую рыбу. Тишину нарушил дверной звонок, заставляя нахмуриться. Кто мог прийти к нему в такое время? Неужели родители решили вернуться раньше? Хотя у них есть ключи, так что этот вариант отпадает. Накахара пошел в прихожую, открыл дверь и застыл на пороге. — Скумбрия? Там стоял немного промокший шатен. Видимо, на улице прошел дождь. — Разве так встречают любовь всей своей жизни? — усмехнулся старшеклассник, проходя внутрь и снимая с себя мокрый плащ. — А ты чего не дома? — все также удивленно продолжал Чуя. Он подумал, что было бы неплохо, если бы его желания каждый раз так сбывались. — Класс Кью сегодня в школе рисовал семью. Он принес рисунок домой и показал мне. Попросил, чтобы я обязательно отдал его тебе, — он вытащил из кармана листок, который чудом не промок. Накахара взял его и обомлел. Там был изображен дом, где они жили с Дазаем и матерью. А на переднем плане подросток узнал самого Юмено, Осаму, их мать, даже Колю с Федором, и нечто с ярко-рыжими волосами. Конечно, труда не составило узнать в нем себя. Внизу было написано ярко-голубым карандашом: «Мальчик-бабочка, ты тоже можешь звать меня Кью». Новое прозвище и разрешение вызвали умилительную улыбку. Чуя посмотрел на шатена глазами, полными счастья, а потом крепко обнял, чувствуя, как его тут же прижимают к себе сильнее. Как назло, алкоголь способствовал чрезмерной эмоциональности, потому Накахара шмыгнул носом, чувствуя, как в глазах появляются слезы. — Малыш, ты плачешь, что ли? — заботливо спросил Дазай. — Н-нет… Старшеклассник по-доброму засмеялся и отстранил того от себя, придерживая за подбородок. Чуя взглянул на него, увидел такую теплую родную улыбку и еще раз обозвал себя идиотом. Если Осаму сейчас притворяется, то ему точно можно выдать оскар за самую лучшую игру. — Я скучал, — признался он. — Этот рисунок напомнил мне о тебе, я пол дня ждал ночи, чтобы прийти. — Прекрати говорить что-то настолько милое, я итак плачу, — тихо возмутился рыжеволосый, вызывая чужую добрую усмешку. — Он правда считает меня семьей? — Не только он, — вновь улыбнулся старшеклассник. — Теперь ты никуда не денешься, Накахара. Чуя все же не выдержал и притянул его к себе за воротник, с нежностью целуя обветренные губы. Он больше не переживал. Он больше не беспокоился. Он был счастлив настолько, что по-другому выразить это просто не мог.