Прекрасный принц

      Дазай понимал, что ехать домой не вариант. Он все еще помнил, что должен забрать брата из школы уже через пару часов, но почему-то в этот раз нацепить на лицо привычную фальшивую улыбку было невозможным. Странно, ведь это не самый трагичный момент в его жизни. Это вообще не должно было стать таким болезненным, ведь они даже не встречались, Чуя не был его собственностью. Так почему же хотелось истерично засмеяться, не заметив, как перейдешь на крик? Почему хотелось вновь взяться за лезвие впервые за столько времени? Почему эмоции, что еще час назад дарили такое окрыляющее спокойствие, стали пронзать его тонкими иглами с парализующим ядом?       Осаму сильно злился именно на самого себя за то, что позволил поверить в ответные чувства, за то, что начал мечтать о совместном будущем, которого могло и не быть вовсе. Ведь Накахара ясно выразился. Они не встречаются. У них нет никаких обязательств перед друг другом. Они могли встречаться и спать с кем угодно. Но почему-то Дазай поверил, что это лишь слова. Почему-то он поверил их разговорам, их доверию, этим безумно красивым глазам похожим на Александрит. Он просто не имел права злиться на рыжеволосого, и не злился, по крайней мере очень сильно старался.       Но он все еще не мог понять взгляд Чуи. Почему тот выглядел так, словно открылся его самый страшный секрет? Почему в его глазах были слезы? Почему все эти дни он выглядел буквально умирающим, совершенно не похожим на себя? Чувство вины? Но за что? Разве это было не его решением пойти к Буичиро? Разве он был в чем-то виноват?       Несмотря на то, что Осаму и так было плохо, он продолжал мучить себя вопросами, делая лишь хуже. Гребаный мазохизм, а не анализ ситуации. Но именно из-за этого он сейчас не мог показаться брату и матери. Они бы узнали, они бы стали беспокоиться и спрашивать, а последнее, чего хотел старшеклассник, чтобы о нем волновались. Потому ноги и несли на автобусную остановку, а после сами поднимали тело по лестнице и в конце концов пальцы нажали на дверной звонок. — Призрак, какой сюрприз, — Достоевский выглядел действительно удивленным. Он был уверен, что тот сейчас на олимпиаде. — Ага, для меня тоже, — хмуро фыркнул шатен и прошел дальше в квартиру, сразу направляясь на кухню к холодильнику. — Мне нужно выпить. Федор продолжал стоять в прихожей, внимательно наблюдая за гостем, что, открыв холодильник, и осмотрев ассортимент в виде бутылки виски и водки, выбрал второе. Что ж, это дало понять, что произошло что-то хуевое. Русский тяжело вздохнул, но все же вытащил из ящика пару рюмок. — Я не заставляю тебя пить, — предупредил Дазай. — Чувствую, алкоголь мне понадобится, — ответил Достоевский с глухим смешком. Он уже догадывался, о чем пойдет речь. — Коля ушел в магазин, — предвидел он следующий вопрос. — Пусть купит еще водки и сигарет. — Все настолько плохо? — нахмурился парень, но увидел помрачневший взгляд собеседника и тут же взял телефон в руки, набирая сообщение возлюбленному. — Он будет минут через десять. Давай тогда подождем его. — Ладно. Осаму отвернулся к окну, выдыхая дым и наблюдая, как тот быстро растворяется в потоке ветра. Жаль, что его эмоции не могли сделать также. Не могли обрести крылья и улететь, как в детстве. Он все еще не понимал, почему пришел сюда. Раньше никогда не просил о помощи, особенно в таком состоянии, но ноги сами принесли его сюда. Зачем? Чтобы рассказать о случившемся? Чтобы ему помогли вновь обрести контроль? Чтобы оценили ситуацию со стороны? Чтобы он просто не оставался один? Дазай никогда не видел ничего плохого в одиночестве. Просто были люди, которые научились находить в нем пользу, свой комфорт и такую незаметную многим красоту. И были те, кто позволяли сжирать себя по частям. Оставаясь наедине со своими мыслями, можно было быстро сойти с ума. Но зачастую, мысли шатена были тем, что другие назвали бы философскими вопросами. Он достаточно хорошо себя знал, был в курсе своих плюсов и минусом, ненавидел того себя, что сидит где-то внутри и все ждет момента, чтобы вырваться и поджечь все к чертям. Но их внутренний диалог всегда был чем-то интересным, пускай и противостоянием двух сторон. Зло и добро? Он никогда не считал себя добрым. Просто есть он — старший брат, сын, ученик. А есть другой — воплощение отца, но куда более страшное. Если отец был монстром по своей натуре, то демоны Осаму выползали почти незаметно, были слишком хитрыми и олицетворяли все его худшие качества. Они манипулировали, они ломали, они убивали. И они были слишком умны, чересчур. И, пускай, мозг понимал, что чем дольше он их сдерживает, тем сильнее они становятся, питаясь отрицательными эмоциями, но не мог позволить себе сделать их своей частью. Это было слишком опасно. Слишком рискованно. А он не хотел потерять контроль и обнаружить вокруг себя гору трупов. Это было слишком страшно. Слишком много гребаных «слишком». С каких пор он ударился в крайности? — Выпусти его, — с ледяной готовностью произнес Федор, вновь приковывая к себе чужое внимание. — Ненадолго. Будет лучше, если ты сорвешься на меня, а не на остальных. Выпусти его, Призрак. Это всегда было спусковым курком. Осаму давно уже понял, что Достоевский может выдержать, что он не поддастся. Ему было больно от сказанных слов, но он настолько привык к боли, что мог выдержать и в какой-то момент это сильно помогло Дазаю. Помогло также, как и помогло сейчас. Взгляд и мимика изменились. Шатен откинулся на спинку стула, выкидывая окурок и ухмыльнулся. Жестко, зловеще, насмешливо. — Когда-нибудь ты не сможешь стерпеть, — словно змея, зашипел он, но почти сразу голос изменился: стал раскатом грома среди ясного неба. — Как долго сможешь притворяться сильным? Как долго сможешь притворяться человеком? Когда-нибудь он поймет… Он уже понимает, не так ли? — язвительный смешок сорвался с губ. — Терпит, мирится, потому что любит тебя. Любит такое чудовище. Что будет, когда ты воткнешь ему нож в спину? Когда он узнает за чей счет вы живете и что стало с теми людьми? Ты предашь его и тебе будет совершенно плевать, — смех, сравнимый с самим Дьяволом. — Ты оставишь его ни с чем. Ты никогда не сможешь полюбить его. И это тебя так убивает, верно? Твои глаза… Когда-то они были тем, чего я так боялся. Сейчас они мягкие и в них столько агрессии к самому себе, Федор. Самому не тошно? Ты сдаешь позиции. Ты стал слабым. — Призрак, — ровно зовет Достоевский, так как пальцы уже ломит от силы, с которой они сжимали стол. Шатен часто моргает и спустя пару секунд он снова возвращается. — Демон, — поджав губы, кивает Осаму. Федор вздыхает почти с облегчением и осушает одну стопку, после чего берется за сигареты. — Все в порядке? — Да. Просто отвык от подобной нагрузки, — чуть неуверенно усмехается русский. — Может, он прав. Я становлюсь слабым. — Нет, — отрезает Дазай. — Не вздумай его слушать. Ты же знаешь правила. Тот лишь слабо кивает, пытаясь убрать мысли из головы. Голос, что буквально вбивает их тебе в подкорку мозга, все еще звучит в ушах, но на этот раз тише. — Все еще удивляюсь, почему ты так мне доверяешь. Осаму пожимает плечами: — А у меня есть выбор? Если бы не ты, я бы давно уже гнил под землей. Гоголь приходит как нельзя вовремя. На этот раз он без улыбки смотрит на гостя, сразу считывая его настроение. Дазай пришел не к друзьям, он пришел к тем, кто поможет ему понять самого себя, а это требовало максимальной сосредоточенности, поэтому они сейчас все сняли свои маски. — Рассказывай, — скомандовал Николай, поставив и себе рюмку. И Осаму рассказал все с самого начала. С того самого дня, когда увидел Накахару со сбитыми костяшками и не поверил в ложь насчет перчаток. Он рассказывал обо всем, что было, даже если они просто лежали и смотрели какой-то фильм. Все свои эмоции, переживания и мысли. Было непривычно рассказывать все столь эмоционально и подробно, но так было нужно. — И, по идее, я не имею права злиться. Он не принадлежит мне, мы не встречались, но… — он замер, увидев взгляды, направленные на него. В них было слишком много неверия. — Вы чего? — Осаму, я не думаю, что все было так, как сказал его бывший. Вспомни хоть одного человека, который реагировал бы так, если бы понял, что изменил своему партнеру. Обычно на такое реагируют спокойно, не палятся. Но не Чуя. Он буквально ненавидел себя, из-за этого сбитые костяшки, слезы в глазах. Если бы это было его осознанное решение — все бы не было так плохо. Особенно, если вы состояли в, так сказать, свободных отношениях. — Тогда что произошло? — нахмурился шатен. Коля посмотрел на возлюбленного с толикой вины и предупредил: — Я скажу на французском, — тот согласно кивнул. — Fedya n'aime pas vraiment quand je m'en souviens. Mais après mon viol… Putain… En général, je me détestais littéralement moi-même et mon corps. J'avais honte de le regarder dans les yeux. Je savais que ce n'était pas ma faute. Mais dans ma tête, ça sonnait «je pouvais résister plus fort»,"je pouvais crier plus fort». Tu commences à te reprocher d'avoir été incapable d'empêcher. Et c'est horrible de te tuer, de te décomposer en morceaux. Tu veux enlever ta propre peau parce que tu sens toujours le toucher. Tu veux mourir parce que tu as l'impression de les laisser faire ça. Tu te sens faible et insignifiant. Une pute ordinaire et de la boue sous les pieds , — он вновь переключился на русский. — Когда вы с Чуей приехали к нам пару дней назад, я увидел то, что буквально вернуло меня в прошлое. Его глаза. Я столько раз видел эти же глаза в собственном отражении… — Но… — Осаму замер, не в силах принять сказанное. — Он бы мне сказал. Разве нет? Он бы мне, блять, сказал, а не соглашался с Ширасэ. Достоевский прочистил горло спиртом и хрипло спросил: — А ты уверен, что он считает это изнасилованием? Этот вопрос с легкостью подкосил бы ноги, если бы Дазай не сидел. В его глазах было такое же неверие, нежелание верить в это. Он просто не мог допустить такого. Пусть он изменил. Пусть это лучше будет измена, чем изнасилование. — Его же не могли… — он опустил взгляд на собственные руки. — Я… Что мне тогда делать? — Ждать, — с печальной улыбкой ответил Николай. — Жди, пока он с тобой заговорит. Когда он будет готов это сказать. И не дави. Никогда не дави на того, кого любишь, — он с нежностью взглянул на Достоевского и переплел их пальцы под столом. — У тебя есть два дня, чтобы решить все для себя. Уверен, он уже думает, как тебя вернуть. — Чудо в перьях, — слабо усмехнулся Федор. Он не хотел вновь погрязнуть в тех воспоминаниях, и чужая рука, сжимающая его с силой, служила метафорическим якорем. — C'est lui qui dit si distinctement qu'il m'aime , — объяснил Гоголь, за что ему дали несильный подзатыльник, заставляя засмеяться. — Ты ведь даже не понял, что я сказал! — Я чувствую, что что-то плохое, — прищурился русский. — Il est juste abyuser , — хмыкнул шатен, за что в него полетел ломтик сыра. — Не нравятся мне ваши традиции в России. — Ох, тебе обязательно надо побывать в Питере! Там…

***

      Чуя действительно был занят тем, что искал способ донести до Осаму, что он любит только его. Прошли уже которые сутки, но он продолжал отгонять мысли про изнасилование, так как просто не хотел верить это. Все доказательства были на лицо, но рыжеволосый словно понимал, что, если примет этот факт, но ему станет еще хуже.       Поставленная цель помогала преодолеть все, что случилось. Хотя, она скорее помогала отставить все на задний план, потому что Накахара уж точно не мог придумать, как бороться со всем этим, да и сейчас это казалось не столь важным, как вернуть Дазая. Конечно, можно было бы оставить все так, как есть, ведь страх повторения все еще терзал его где-то внутри. Но на этот раз Чуя решил не пренебрегать чужими советами. Он не может изменить прошлое, лишь проанализировать его и сделать выводы. И глупо лишать себя самого возможного счастья, потому что кто, блять, знает, может, все будет хорошо, а может, он лишь огородит от себя счастье.       И вот рыжеволосый уже который час сидит, думая, что можно сделать. Поговорить? А что он вообще может сказать? Что он должен сказать? Что он этого хотел? Что это больше не повторится? Что любит именно его? Нет, Осаму сочтет это гребаной манипуляцией, взывающей к жалости. Накараха должен был сказать что-то такое, сделать что-то такое, чтобы одноклассник наконец понял всю серьезность его чувств, чтобы ощутил, насколько те реальны. Чуе предстояло невозможное. Вновь заставить его поверить.

***

— Ты уверен? — переспросил Мичизу. Он знал, насколько лучшему другу было важно хранить свой секрет и сильно сомневался в правильности данной идеи. Тачихара все ерзал на лавочке, думая, что же такого сказать, чтобы отговорить друга от такой рискованной идеи и уберечь от возможных последствий. Рюноске же, напротив, улыбался. Да, он также знал, сколько друг пытался сберечь собственный секрет, но именно это знание позволяло ему оценить всю важность Осаму для Чуи. Ради Ширасэ тот бы такого не сделал. Он бы не сделал этого ни для кого, кроме Дазая. Впервые Акутагава осознал, насколько сильно новый одноклассник запал рыжеволосому в душу. — Думаю, все будет хорошо, — с предвкушающей улыбкой признался брюнет. Мичизу посмотрел на него с недоверием, а Накахара наконец перестал трястись и выглядел вполне уверенным в себе. Почти все уже собрались во дворе на обеде. Чуя еще раз взглянул на Осаму, который что-то рассказывал Элис и другим, а после кивнул самому себе, сделав глубокий вдох-выдох. Он поднялся на стол, выпрямляясь в полный рост: — У меня есть объявление! — его статуса хватило, чтобы все замолчали и посмотрели на него. Подросток заметил непонимающий взгляд карих глаз и поджал губы, чувствуя, как сильно колотится его сердце. — Я очень долго скрывал это, так как боялся всеобщего осуждения и так далее, но, думаю, сейчас я готов это сказать. Я, блять, гей! — молчание длилось несколько секунд, после чего по толпе прошелся шепот. Все были в шоке. — Но это не все, что я хотел сказать. И, честно, мне плевать, что вы думаете. Мне нравится один парень. Нравится настолько сильно, что я каждую секунду скучаю по его объятиям. И, к сожалению, я сделал ему очень больно, — он громко вздохнул и ощутил на себе пристальный взгляд того, кому и говорил все это. Кому хотел сказать слишком многое. — Прошу, поверь, мне очень жаль. Я буквально ненавижу себя за это. Я хочу вернуть все, вернуть нас. Наши ночные посиделки у пристани, просмотры девчачьих аниме и то, как ты успокаивал меня во время истерик. Я хочу, чтобы ты вновь умничал и подъебывал меня за мой рост. Хочу быть тем, кому ты доверяешь. Пожалуйста, я умоляю, прости меня, вернись ко мне. Приходилось тратить все свои силы на то, чтобы не смотреть в его сторону. Чтобы не вынуждать. Чтобы дать выбор. Чуя впервые надеялся на что-то так сильно. Дазай же сидел в шоке. Просто в ахуе. На этот раз он даже не скрывал своего удивления. Он предполагал разговор, переписку, но никак не это. Это было слишком неожиданно, и единственное, что выдавало его — это бешено бьющееся сердце и взгляд полный тоски и нежности. — Иди уже к своему Ромео, — ухмыльнулась Элис. Шатен перевел на нее немой Как-Ты-Узнала взгляд, но та ответила почти сразу: — Я не столь тупа, Осаму. И я была на первых двух этапах олимпиады. Друзья так не бросаются друг другу в объятия, друзья так не смотрят друг на друга, как ты смотришь на него. Так что чтобы он там не сделал, иди, блять, к нему. Теперь Дазай смотрел с благодарностью, ведь эти слова наконец вырвали его из оцепенения. Почти не контролируя собственное тело, он поднялся из-за столика, сразу же чувствуя на себе сотни заинтересованных взглядов и всего один родной, всего один такой нужный, которого не хватало эти два дня. Ебаные Александриты смотрели на него с немым, но таким ясным «прости», что он просто не мог не сделать шаг навстречу. Голубые глаза засветились еще ярче, а их обладатель спустился ногами на лавочку, чтобы быть с подошедшим одного роста. — Прости меня, — со всей возможной искренностью произнес Чуя, когда между ними оставалось всего сантиметров десять от силы. — Я хочу, чтобы ты был только моим, — признался старшеклассник, положив свои руки на тонкую талию. — Буду, — с уверенностью кивнул рыжеволосый, обвивая его шею руками. — Обещаю. Только твой, глупая рыба, — довольная улыбка. Осаму усмехается и все же втягивает одноклассника в поцелуй, понимая, как же ему этого не хватало. Не хватало до судорог, до ебаной наркотической ломки в теле. Эти руки, губы, глаза, все внезапно стало таким родным, что он поймал себя на мысли, что это уже слишком заметная зависимость. Но было так плевать… Накахара явно слышал первые восторженные восклики, а после аплодисменты. Но ему было похуй. Хорошо, что его не начали презирать или ненавидеть, но все, что его сейчас интересовало, это губы, которые с такой нежностью встречались с его собственными. Слишком скучал. Слишком радовался. Было похоже на сцену из фильма, все казалось нереальным, таким ярким… Но ярче всего были карие глаза, полные тьмы, но смотрящие на него со всеми звездами Вселенной.