Прекрасный принц

Как я могу сказать «прощай»? Этим вопросом он задавался уже который день. У него словно пытались отнять самую важную часть его жизни. Часть сердца, что все еще, на удивление, продолжало биться в груди. Может, он и окружил его колючей проволокой, не позволяя кому-то еще приблизиться настолько, чтобы ему было больно. Только вот Дазай не учел, что Чуя все еще оставался в его сердце, как яд. И в итоге что? Кислота травит изнутри, пока хрупкие стенки раз за разом встречаются с колючими шипами. Слишком много боли для одного человека. Слишком она добровольна. Кожа, что раньше была сокрыта дорогим кольцом, была расчесана до крови, но все еще зудила. Появлялось желание освободить кость или в общем отрезать чертов безымянный палец. Его лишали его счастья, жизни, мечты. Осаму даже купил гребанный дом, чтобы воспоминания всегда были рядом с ним, чтобы жалкая надежда давала смысл на новые и новые вдохи. Только сейчас он понял, что это никогда не было его целью, его мечтой. Не было их мечтой. Это была мечта только Накахары. Не того, кто поступил в престижный университет в Токио. А того, кто в порыве злости больно бил, того, кто старался сдержать предательские слезы на сентиментальном девчачьем аниме, того, кто смотрел настолько по-детски искренне, что щемило сердце, а дыхание спиралось. Дазай слишком долго был погружен в тьму реального мира, что, когда впервые встретился с этим парнем, обомлел. Стал искать подвох, причину; анализировал каждые слова и поступки. Он не понимал, как можно верить в хорошее, как можно помогать кому-то без собственной выгоды, как можно жить настолько больно и настолько счастливо одновременно. Чуя был парадоксом, абсолютным абсурдом. Более нелогичного человека просто не существовало. Он был загадкой без ключа. Шатен уже неосознанно вспоминал их совместное прошлое: нежные поцелуи, теплые объятия, едва заметные улыбки и искры в глазах. Помнил каждую слезинку, пророненную в его присутствии. Да, чаще всего он и вызывал этот соленый дождь из любимых глаз, но их обладатель никогда его не винил. Только вот Осаму готов был извиняться вечность. Только перед ним. Готов был опуститься на колени, касаться губами крошечных пальцев, почти неразличимых веснушек и повторять такое нелюбимое «прости». Только в этом случае это слово не вызывало отвращения, а селило что-то светлое в груди. Он был его светом. Его свет пытаются забрать. И нужно бы попрощаться, сказать «будь счастлив», но он никогда этого не умел. Никогда не говорил «пока».

***

— Милый, ты как? — Гоголь смотрит заботливо, с той самой отчётливой любовью старшего. — Я не в порядке, — отвечает честно, даже слишком слабо. Нет сил смотреть на друзей, нет сил вообще смотреть на что-либо. — Но… Я рад за него. Если он решил жениться на Сумико, значит, он действительно ее любит. Я желаю ему только счастья, даже если без меня, — небольшая заминка, будто хочет промолчать, но все же выдыхает со смирением. — Особенно если без меня. — И снова ты делаешь из себя какого-то злодея, который не заслуживает быть счастливым, — Федор кривит рот в отвращении. — Ты не должен винить себя во всем. В вине нет смысла. — Смотря в белом или красном, — пытается пошутить, но никто не смеется. — Я не виню себя. Просто я понимаю, что мое присутствие сильно отразилось на нем. Моя жизнь сильно отразилась на нем. Мои срывы, мои личности, Йокогама… Я столько проблем ему создал. Нужно было оттолкнуть его с самого начала. Достоевский усмехается то ли со злостью, то ли с горечью: — Ты бы все равно этого не сделал, не ври сам себе. Ты никогда не жалел ни о чем, как бы херово тебе не было. Ты бы повторил все это еще сотни раз, Призрак. Ты бы просто не смог его оттолкнуть. Дазай понимал, что он прав. Лучший друг, как никак. Он знает его даже слишком хорошо. Чересчур хорошо. Болезненно хорошо. Хочется послать, но получается лишь сомкнуть челюсти. — Осаму, ты не виноват в своем ужасном прошлом. Не виноват, что родился в такой семье и просто пытался выжить. Ты не виноват, что стал таким, какой ты есть и доверился другому человеку, — Николай говорит более тактично, аккурат попадает в каждую из мишеней. — Ты не виноват в том, что позволил себе любить, — заканчивает за возлюбленного Достоевский. Шатен уже, честно, не понимал, винит ли он себя в чем-то из перечисленного. Он просто чувствовал себя подавленно. Ему просто хотелось закрыть глаза и провести вечность в оглушающей тишине. Он перестал любить тишину. Мысли слишком часто становились дротиками с отравленными наконечниками, а снова лежать в больнице как-то не очень хотелось. — Вы же видели его. — И он даже остался жив после этого, — недовольно. Гоголь отвечает на немой вопрос закатыванием глаз: — Я забрал у него пистолет. И нож. И спрятал крысиный яд. Дазай почти смеется: растягивает губы, но тут же их кусает. — Он счастлив? — возможно, ему бы хотелось услышать отрицательный ответ, но нет. Ему просто нужно знать, что он будет в порядке, что он будет улыбаться так же ярко. И что он не будет жалеть. — Почему вам счастье этой мелкой дряни, важнее, чем мое душевное спокойствие? Застрелил бы его, и дело с концом, — Достоевский проходится взглядом по пыльному гарнитуру, разминая суставы на костяшках. — На твоем счету и так много убийств. Верлен тебя больше не прикроет, — напоминает. — Я вчера звонил ему. — Нет, — Федор смотрит так, будто уже все знает. — Ты не посмеешь вернуться туда. Ты не посмеешь вернуть его. — «Его» уже нет, Демон. Чуя был прав, когда говорил, что я сам разделил себя на все эти личности. Сейчас они все во мне, — сам хрустит суставами, пытаясь побороть внезапную нервозность. — Не думаю, что у меня есть другой выбор. Здесь я буду гнить в слепых надеждах и унынии, а там хотя бы от меня будет польза. Я не могу жить тут и не думать о нем. Не могу видеть Принцессу и не думать о нем. Думал, вам отдам. — Осаму… — Гоголь хочет ответить, хочет переубедить, но как назло ни одно слово не идет в голову. — Ты уверен, что это хорошая идея? Возвращаться к прошлому… Это может сильно ебануть по тебе. — Коль, знаешь, я так долго пытался оставаться на месте, пытался идти вперед, что сейчас остается лишь вернуться назад. Может, тогда моя жизнь пойдет по другой тропе, не уверен. Но это лучше, чем пытаться жить не на своей территории. Это не мой дом. Это его дом. Всегда был, и всегда будет.

***

— Мы должны ему рассказать, — настаивает Достоевский, стоило входной двери захлопнуться. — Мы не можем, — продолжает напоминать его возлюбленный. — Мы обещали Чуе. — Но мы не знали, что он вернется в мафию! — Федь, успокойся, прошу тебя, — сжимает его руки в своих. — Осаму сказал, что полетит только через неделю. Мы все успеем, он передумает. — А если нет? — это не паника, это злость. — Может, он специально так сказал, а сам рванет пораньше? Завтра к примеру. — Тогда ты полетишь за ним и силком потащишь на эту злосчастную свадьбу, — уставши вздыхает. За последние пять лет он успокаивал обычно бесстрастного мужа слишком часто. — Лучше сосредоточься на том, как затащить его туда. Он должен разозлиться. — Ты знаешь в каких ситуациях Призрак злится. — Значит, ты должен создать новую ситуацию, — говорит спокойно, несмотря на бушевавшие внутри эмоции. — Любовь моя, это твой лучший друг. Он член нашей семьи. — Он идиот. Как и Накахара, — фыркает с презрением, еще немного и плюнул бы желчью. — Я говорил, что их отношения — это плохая идея. — Я помню, — улыбается. — Но в наших руках сделать это хорошей идеей. Федору не нравилось, как он изменился за последние годы. Честно, он даже и предположить не мог, что состояние друга так сильно отразиться на нем. Он не думал, что они были настолько близки, что страх потерять его стал почти что паническим. Первый раз подобное ощущение настигло его еще давно, после произошедшего с возлюбленным. Было отвратительно страшно наблюдать, как близкий человек угасает на глазах, но пытается улыбаться и держаться ради него. Как он рассматривает покрасневшую после горячего душа кожу, полученные шрамы, думая, что Достоевский не замечает. Хотелось убить в себе врожденную внимательность. Он всегда считал себя этакой скалой, крепостью, которая не шелохнётся даже в шторм. И что сейчас? От любого дуновения ветра ему сносит крышу. Он стал чересчур человечным, и если Гоголь никак этому не противостоял, то самому Федору было противно от самого себя, от своей слабости. Ему хотелось, как раньше, успокоить всех, быстро решить проблему и сохранить внутренний покой. Но он всегда предупреждал Дазая, что тот не в силах контролировать все, а теперь раздражался сам, понимая, что не в его силах помочь. — Знаешь, когда я еще жил в детдоме, я не завидовал тем, кого забирали. Приходили хорошие взрослые, выбирали себе милого ребенка, обещали ему лучшую жизнь, счастье, и возвращали через пару недель, разрушая его последние надежды, — Николай не прикасается к нему, не дарит успокаивающую ласку, а просто улыбается и смотрит прямиком в глаза. — Воспитатели всегда нам говорили, что это наш последний дом, что нас никто не возьмет надолго, потому что мы дети наркоманов, алкоголиков, убийц, смертельно больных и так далее. Никто из них нам не обещал, что все будет хорошо. Они думали, что в восемнадцать мы выйдем во взрослую жизнь и проебем ее. Дети быстро к этому привыкли, смирились с этим, поэтому их и отдавали обратно. Достоевский был из тех людей, кто понимал любые метафоры, любой абсурд, но сейчас он непонимающе нахмурился: — И что ты хочешь этим сказать? Гоголь улыбается искренне, тепло, прикрывает глаза на пару секунд. — Я знаю, что вы с Осаму считаете надежды бессмысленными, слишком разрушительными и глупыми. Но если думать только о плохом, то все так и будет. И в этом случае вас не спасут ни ваши гениальные планы, ни деньги, ни манипуляции с угрозами. Мысли материальны, любовь моя. Нельзя строить свою жизнь на уверенности, что все будет плохо. — Я не строю на этом жизнь, — фыркает, закатывая глаза. — Но ты никогда и не думал, что все будет хорошо, — парирует. — Ты был готов к самым худшим исходам, но терялся, стоило произойти чему-то счастливому. — Но в итоге же все хорошо. Относительно. У нас все хорошо. — Не хочу этого говорить, но это благодаря мне, — морщится с ямочками на щеках. — Помнишь, что ты сказал мне на нашу первую годовщину? Что первый раз в жизни искренне ты улыбнулся только со мной. Когда я сказал «все будет хорошо, я же рядом». Федор оторопел, присел на кровати и взглянул с неверием: — Ты вселил в меня надежду. Ты заставил меня поверить, что все будет хорошо, пока ты рядом, — отвечает почти с возмущением. — А если бы ты ушел? — Но я же здесь, — пожимает плечами. — Я слишком много времени и сил потратил на то, чтобы подстроить тебя под себя, чтобы потом уйти, — смеется. — Ты не подстраивал меня под себя. — Да ну? — насмешливо; хочет коснуться чужой щеки, но Достоевский обидчиво отпрянул, чем насмешил еще больше. — Вспомни начало наших отношений. Как ты придирчиво относился к моим истерикам, подаркам на праздники, как ты не любил обниматься. И где мы сейчас? Коля улыбался как кот, в то время как его муж скривился от осознания, что его нагло подогнали под себя. — Ты чертов манипулятор. — Мне тоже приходилось тебе соответствовать, — как у него еще не болят скулы от частых улыбок. — Осаму был прав в том, что я приручил демона. Как-нибудь посажу тебя на поводок и скину ему фото, — в ответ угрожающий взгляд. — У меня иммунитет на твою злость, не забывай. — Ты меня буквально вынудил жениться на тебе… — которое осознание за эти несколько минут. — Какого хуя? Гоголь еще долго будет смеяться над этим выражением лица, прежде чем Федор заткнет его поцелуем. И они бы согласились продолжать так хоть всю жизнь. Как минимум, всю жизнь.

*

— Это тебе. Подросток недоверчиво переводит взгляд с подарочной коробки на своего парня, не понимая, что происходит, и как он вообще это допустил. — Сегодня какой-то праздник? — Нет. — Годовщина? — Годовщина и есть праздник, идиот, — закатывает глаза. — Просто решил сделать тебе подарок. Открывай уже. Тяжелый вздох, полное смирение, а после и неподдельное изумление в фиалковых глазах: — Это… Как… — мысли не хотели собираться в полноценное предложение из-за сильного шока. — Зачем… — Успокойся, — смеется по-доброму, пока не решается прикоснуться, помня о нелюбви к прикосновениям. — Ты уже несколько недель смотрел на этот ноут в интернете, но не покупал, поэтому я решил сделать это за тебя. — Он же стоит восемьдесят штук… — У меня были некоторые накопления, — мнется на ногах, уже неуверенный в своем подарке. — У тебя были такие накопления, но за квартиру все равно плачу я? — хотелось бы возмутиться, но почему-то чужая нерешительность не уходила от внимательного взгляда. — Спасибо. Поднимается с нагретого места, обнимает, на удивление, крепко и целует куда-то в район виска. Его больше не трясет от подобной тактильности, почему-то ощущается правильно. — Не за что, — Коля улыбается слишком ярко, чтобы не ощутить, как ускорилось его сердцебиение. — Я люблю тебя.

*

Достоевский оказывается у чужого дома ровно в тот момент, как лучший друг выходит из него с чемоданом. Останавливается, цокает языком, смотрит недовольно, но вздыхает и заходит обратно внутрь. — Ты меня заебал, вот честно. — Ты меня тоже, — закатывает глаза, входит следом. — Ты правда думал, что я не просчитаю? — Я думал, ты пришел вчера, убедился, что я никуда не уехал и успокоился. — Свадьба сегодня, Призрак. — Я не могу путаться во времени? — кожа зудит от дискомфорта ситуации. Он хотел уехать. Хотел покинуть этот дом прежде чем его последняя надежда разобьется хрусталем. — Я понимаю, что ты против, но я правда не вижу другого выхода. Федор делает глубокий вдох после чего заставляет свой язык двигаться: — Я не против. Дазай хмурится и падает в кресло: — Ты не заболел? — Да, я смертельно болен. Во мне огромная злокачественная опухоль, и это ты. — Что тебе от меня нужно, Демон? — уже не обращает внимание на сарказм. Хотя, может и не сарказм. — Я не буду унижаться перед ним, срывать его свадьбу. Я уважаю его решение. — Нихера ты не уважаешь, ты просто думаешь, что ты его не заслуживаешь, — четко слышится «заебал» в каждом слове. — Я хочу, чтобы мы сейчас выпили, обсудили каждый его проеб, а потом ты явишься на эту ебаную церемонию и выскажешь ему все, что ты думаешь на самом деле. А потом вали хоть на все четыре стороны. Осаму понимал, что идея, честно говоря, провальная. Если бы он мог вспомнить хотя бы один минус в бывшем парне, если бы мог назвать хотя бы одну его ошибку, то он бы уже давно это сделал и отпустил все воспоминания и чувства. Но отвязаться от лучшего друга можно было только умерев. Или позвав батюшку из церкви неподалеку, но Дазай боялся, что огонь Преисподней заберет и его (бедный правитель Ада…).

***

Это походило на чертов морской бой. Только вот один из них все время бил мимо. — Он слишком альтруистичен…? — Мимо. — Слишком заботливый. — Нихуя подобного. — Идеальный? Это можно считать минусом? — Призрак, ну ты вконец ебанулся, — русский уже не вывозит. Даже под алкоголем подобное мышление раздражает. — На моей памяти ты самый объективный человек из всех, так что давай вспоминай и анализируй все. — Да в этом и проблема! — выпитое виски вылилось в виде эмоций, что, кажется, удивило обоих. — Сколько бы я не пытался, я всегда могу объяснить любой из его поступков. Я слишком объективен. Почему он не рассказал об изнасиловании? Он думал, что заслуживает этой боли и должен переживать ее один. Почему не рассказал о наркотиках, когда его подсадил Коллекционер? Он не хотел, чтобы я волновался, боялся, что сделает хуже. Почему уехал в Токио, оставляя меня одного? Потому что мы договорились об этом. Потому что я знал, что там он будет счастлив. Почему отстранился от меня и изменил с Сумико? Потому что началась новая глава его жизни, он стал тонуть в ней, это нормально. Я не говорю, что поступил бы также, оказавшись на его месте, но я могу его понять. И я никогда не стану злиться или обижаться на его действия, — делает пару глотков, громко выдыхает, вновь беря эмоции под контроль. — И я мог бы разозлиться на тебя и Колю из-за вашей гиперопеки, но я понимаю, что вы просто боитесь потерять меня. И мне жаль, что я доставляю столько проблем. Федор молчит, потому что не знает, что сказать. Если бы он заранее продумал их диалог, то понял бы, что они дошли бы до этого. Возможно, он сейчас скучает по другой личности друга, которая умела злиться, которая знала, за что стоит наказывать. Беседа превращалась в трезвый фарс чокнутых алкоголиков. — Если бы я все-таки увидел его, то я сказал бы другое, — продолжает, чуть погодя. — Я бы сказал, что рад, что он нашел свое счастье. Я бы сказал, что никогда не злился на него и никогда не стану. Я бы просто хотел увидеть его глаза, чтобы понять, что он не тонет в чувстве вины из-за того, что бросил меня. Я бы напомнил, что люблю его, и что он всегда может попросить меня о помощи. Я всегда буду рядом с ним, даже если он этого не хочет. И я приму любое его решение, потому что я правда люблю. Достоевский выглядит мрачным, но на деле же слишком понимает. Он кивает, закуривает, молчит еще пару минут, словно высасывает дым из кислорода. — Значит это ему ты и скажешь. А потом я лично довезу тебя до аэропорта. Федор знал, что если друг и улетит, то он останется здесь. Потому что у него есть своя жизнь, своя семья, и как бы он не хотел следить за ним 24/7, он не сможет вновь вовлечь свою любовь в криминал. Не после свадебной клятвы. Не сможет ее нарушить даже ради Осаму. — Я буду в порядке, — улыбается устало, но слишком по-родному. — Я знаю, — кивок. — Потому что иначе я достану тебя из-под земли, чтобы собственноручно убить.

***

Дазай, честно, не помнил, сколько они выпили и во-сколько уснули. И у него не было сил думать, почему его нарядили в неплохой костюм, а после повели на задний двор. Все было словно в прострации. Он прокручивал слова, которые хотел бы сказать бывшему парню, даже не осознавая, что застынет в ступоре, лишь завидев рыжие волосы. Самих декораций было немного. Белые розы, милая арка, много гирлянд, ведь время клонилось к закату. И вот он видит его. Такого красивого, в черном смокинге с приятной розоватой рубашкой. Улыбается, волосы заплетены в безумно красивые косы, куда вплетены красные ленты. Он стоял под аркой, разговаривал с гостями, иногда громко рассмеиваясь. Если это галлюцинация или сон, то шатен не хотел просыпаться. Осаму хотел бы застыть в моменте, но почему-то его тащили под руку. Невесты нигде не было видно. — Призрак, — Достоевский щелкнул пальцами перед его лицом. Дымка пропала с глаз, а сердце застучало как при тахикардии. — Тебе нужно все ему высказать, помнишь? — Да, — говорит словно не он, а кто-то из других личностей, но шатен это упрямо игнорирует, подходя ближе. Накахара отвлекается от диалога со своим отцом, смотрит фальшиво-удивленно, но больше испуганно. — ‘Саму… — Нет, — вздрагивает из-за любимого обращения, но не отступает. — Чуя, я не хочу тебе портить свадьбу, но мне нужно кое-что тебе сказать. Жених взволнованно поджимает губы, но кивает. — В общем, — как некстати вся уверенность уходит, ладони начинают потеть. Дазай все еще не смотрит в чужие глаза, не видит небесного стекла. — Я не хочу, чтобы это звучало сумбурно, ведь скоро должна явиться Сумико… — ‘Саму, посмотри на меня, — коньячный взгляд наконец встречается с его. И там нет ни капли изумления. Лишь громкое «скучал». — Теперь говори, — уста растягивает нежная улыбка. У красноречивых людей редко теряются слова. А Осаму умел говорить. — Я… — это было бы похоже на паническую атаку, если бы не чертов огонь в груди. Он задыхается от чужой красоты, от собственных чувств, которые вернулись в стократном размере. — Я люблю тебя. Прошло больше пяти лет, но я любил тебя каждую чертову секунду. Может, дело в паре бутылок виски, которые в меня вчера влили, но все это кажется мне сном, — смешок слетает с его губ, его же ладони сжимают чужие. — Чуя… Малыш, — чертова соль мешает говорить, но это никого не волнует. — Я никогда не был на тебя в обиде. Твое счастье у меня на первом месте, ты сам это всегда знал. — И меня это всегда бесило, — все же перебивает. — Ты должен был больше заботиться о себе. — Знаю, — почти смеется. — Я не смог быть полностью идеальным для тебя, поэтому я рад, что ты нашел такого человека, как Сумико. И, я надеюсь, ты будешь с ней счастлив… Он не успевает договорить, как слышится детский плач. Оба оборачиваются в сторону неприятного звука, видят бегущую девушку с младенцем на руках. — Чуя, прости, я опоздала! Церемония уже началась? Дазай на этот раз замирает в непонимании: — У вас есть ребенок? Накахара закрывает глаза ладонью, сцепляет челюсти. Осаму понимает, что тот раздражен. — Сумико, ты, блять… — Прости! — Технически я привел его к алтарю, и он уже начал свою клятву, — пожимает плечами Федор. Теперь шатен уверен, что ему явно что-то подмешали в алкоголь, потому что он совершенно не понимает, что происходит. — Все, я припарковал машину, простите за опоздание! — вслед за девушкой показывается мужчина; видно, что он запыхался. — Дорогая, я же просил меня подождать. Он встает рядом с «невестой», целует ее в щеку. Дазай в еще большем замешательстве. — Мне кто-нибудь объяснит, какого черта здесь происходит?

*

Как только Николай избавил своего возлюбленного от пистолета, ножа, а также спрятал все опасное в квартире, он вернулся в гостиную для переговоров, ну, на данный момент. — Ты явился в мой дом, к моему мужу, чтобы пригласить нас на свою свадьбу? — Федор выглядел злым. Слишком злым. До безумия злым. Даже Гоголю было страшно подходить ближе. — И это после того, как мой лучший друг чуть не покончил с собой из-за вашего расставания? Накахара, ты суицидник? — Федь… — Нет, — слишком резко, в глазах настоящий огонь. — Пусть он говорит. — Это свадьба с Осаму. Я хочу, чтобы он стал моим мужем, — отвечает без утайки, без лишних слов, потому что понимает, что иначе его сейчас придушат голыми руками. — Мне нужно, чтобы вы помогли все устроить. Чтобы вы привели его на место, и если он согласится жениться на мне… — То есть все эти пять с половиной лет мучений были, чтобы сделать ему такое предложение? — искренне не понимает Достоевский. — Ты считаешь меня настолько мудаком? — Если честно, то я считаю, что ты должен был сдохнуть при рождении, чтобы не портить ему жизнь, — честно отвечает русский, но ему закрывают рот рукой. — Мы поможем, — улыбается Гоголь, невзирая на сильную боль в ладони.

***

— Чуя, ты бросил его около четырёх лет назад, — нахмурившись, напоминает Рюноске. — Пять с половиной лет назад, — поправляет рыжеволосый. — Неважно. Ты действительно думаешь, что если без каких-либо объяснений привести его к алтарю, то он все простит? — Я на это надеюсь.

*

Дазай в шоке. Дазай в ахуе. Если честно, он думает, что лежит сейчас где-то в психушке под препаратами, либо это его личный ад. Накахара же больше не хочет медлить. Он не хотел приезжать сюда, просить прощения и начинать все заново. Он не хотел забывать все прошедшие годы. Он хотел надеть кольцо на палец этого человека и посвятить себя ему целиком и полностью, лишь бы не пришлось больше отпускать. — ‘Саму, я понимаю, что ты сейчас нихера не понимаешь, но дай и мне сказать… Мне потребовалась ровно секунда, чтобы понять, насколько я проебался. И мне потребовались чертовы пять с половиной лет, чтобы простить самого себя. Я знаю, что ты никогда не злился на меня, но я не мог вернуться к тебе с этой виной на сердце, — тяжело вздыхает, хочет отвести взгляд, но карие глаза настолько цепляли, что даже моргать не являлось возможным. — Ками-сама, я не хотел плакать на собственной свадьбе, — смеется, смахивает влагу с щек. — Я думал, что справлюсь. Но я не знал, что это так тяжело. И в этот момент я вспомнил тебя. Как ты пропускал через себя всю боль близких, лишь бы они были счастливы… Я считал это идиотизмом в какой-то момент. Нет, то есть, я понимаю, что ты хотел всех защитить, но не себе же в ущерб, идиотина, — кажется, кто-то забыл, что должен сейчас извиняться и признаваться в любви. — Я правда хотел построить счастливое будущее с Сумико, потому что с ней было спокойно. С ней было удобно. А я так устал от наших постоянных драм… — Прости… — Еще раз извинишься — я тебя ебну, — это тот Чуя, которого он помнил. — Я не хотел однажды случайно встретиться с тобой, понять, что люблю тебя, а потом вновь выстраивать этот мост. Я всегда был твоим, как и ты моим. Я бы не пережил это «знакомство» вновь. Я бы не смог притворяться незнакомцами на свидании вслепую. Поэтому я устроил такой переполох. — Ты знаешь слово «переполох»? — Иди к черту, сам сейчас сублимируешь, — несмотря на легкое раздражение улыбается. — ‘Саму, я люблю тебя. Не переставал ни на секунду, хоть и сам так думал. Я хочу, чтобы мы продолжили. Не начали заново, хуйня это все. Я хочу, чтобы мы помнили всю эту хуйню, но уже будучи навеки вместе. Хочу жить в этом доме, стричь овец, будить тебя рано утром и слушать твое ворчание. Хочу вечность говорить тебе, что твоя тьма — это лишь звездное небо, просто увидеть их там дано не всем. Хочу постоянно спорить с Федором, потому что он все еще стремится меня убить, — смешок. — Но я знаю, что ты меня защитишь. Всегда защищал от всех и от самого себя. Так вот, — шаг вперед, кладет свои руки на грудную клетку жениха. — С этого момента я клянусь защищать тебя. От мира, от тебя, от себя. Ты всегда будешь под моей защитой, слышишь? Какие бы демоны тебя не преследовали. — Малыш… — Если назовешь меня так еще раз, то я, блять, заплачу, — в подтверждение собственный слов шмыгает носом. — Я слишком по тебе скучал. — Я тоже, — Осаму сам грозится заплакать. — Я безумно по тебе скучал. Это все не по-настоящему. Все не может быть настолько хорошо. — Кольца хоть наденьте, — скучающе произносит Достоевский, протягивая небольшую бархатную подушку. — Не мог же я просто так у тебя его забрать, — смотрит на лучшего друга. — А теперь, властью данной мне мошенническим сайтом, который скинул мне мой муж, и который занес кучу вирусов на мой дорогой, как почка, ноут… — Можно сменить регистратора?! — Коль, либо ты заткнешься, либо будешь спать в прихожей на коврике, — угрожающий взгляд на возлюбленного. — В общем, вы женаты, сочувствую. Можете поцеловаться. — Лучше бы я их женил, — вновь слишком громкий комментарий от Николая. — Горько! Русскую традицию, на удивление, поддержали все. Осаму и не думал, что когда-либо будет настолько же счастлив, как сейчас, целуя любимые, слишком нежные губы, и прижимая к себе самое родное тело. Да, он еще ни раз услышит истории, как Накахаре вправляли мозги, как Федор пытался его убить, как Гоголь сдерживал своего мужа, рискуя собственной жизнью. И он даже удивится тому, что Рюноске и Тачихара вместо адекватного подарка подарили им пару овец. Но какая же адекватность в их жизнях? Зачем она, если сейчас они лежат у камина, слушают мурлыканье Принцессы и просто любят друг друга? Чертовы пять с половиной лет… Федор был прав. Осаму пережил бы все это сотни раз, лишь бы оказаться в этом моменте. — Я люблю тебя, глупая рыба. — Я люблю тебя, малыш. И им больше ничего не надо.