Ты заставляешь меня чувствовать — это пугает

      Уэнсдей начала замечать изменения в себе примерно через неделю после битвы с Крэкстоуном. Сначала они были не слишком-то заметными на фоне происходящих в её жизни событий и изменений. Это началось, когда она болтала с Ксавье в перерыве между занятиями. Уроки ботаники отменили до тех пор, пока Торнхилл не найдут замену, а Уимс всё ещё оправлялась от отравления паслёном. То, что она вообще выжила, было настоящим чудом, так что сейчас Уэнсдей о ней не беспокоилась. Обычно она почти ничего не чувствовала, разговаривая с Ксавье, даже когда тот злился на неё, Уэнсдей без труда удавалось сохранять невозмутимость. Эмоции не были ей чужды. Она прекрасно представляла, что из себя представляло большинство из них, но всё же никогда не чувствовала их так остро. Уэнсдей могла с лёгкостью игнорировать их и продолжать вести себя как ни в чём не бывало. Что для неё было чуждым, так это ощущать их настолько сильно, что она буквально замирала в ступоре, не в силах подобрать ответ. Но по какой-то странной причине этот разговор наполнил её пламенным чувством. Привязанность. Обычно это чувство, разве что чуть слабее, она ощущала только по отношению к своей семье. Платоническая? Уэнсдей подумала, что это вполне подходящее слово. Уэнсдей ответила что-то в её привычной невозмутимой манере, но Ксавье почему-то нашёл это крайне забавным и рассмеялся. Пытаясь осознать внезапно возникшее чувство, пророчица в замешательстве уставилась на него. Из-за привычной бесцветности лица даже незаметно, как она бледнеет ещё больше. Прежде чем уйти, Уэнсдей пробормотала что-то в оправдание, которое сейчас даже не вспомнила бы. До конца дня она так ни с кем и не разговаривала, игнорируя грустные и непонимающие взгляды Энид.       Этой ночью она играла на виолончели, и эта мелодия была достаточно простой, чтобы отвлечься, но сложной, чтобы отключить голову и ни о чём не думать. Когда последняя нота стихла, Уэнсдей обернулась и заметила Энид, стоящую у открытого окна с Вещью на плече. — Энид, — осознала она. — Уэнсдей, — ответила ей Синклер. — Что случилось? Ты целый день избегаешь всех и играешь на виолончели, а ты делаешь это только когда расстроена. Оглядываясь назад, Уэнсдей никогда не думала о своей игре в таком ключе, но всё же частично это было правдой. Это было чем-то, что прояснится позже. Или никогда. — Я вела себя как обычно. Ты же знаешь, я не люблю находиться в обществе, — она поднялась и принялась убирать виолончель в футляр, не забыв забрать ноты с пюпитра. — Сегодня выглядело ещё хуже, чем обычно, — Энид подошла к Уэнсдей, которая тут же сделала шаг назад, отчего Синклер замерла. — Не понимаю, о чём ты. Уэнсдей обошла соседку и вернулась в их комнату. Она быстро схватила свою пижаму, направилась в сторону их ванной и ни разу не обернулась, всё ещё чувствуя затылком пронзительный взгляд Энид. Когда она вернулась, то не обратила внимания на Энид, которая сидела на своей кровати, и, подойдя к собственной кровати и откинув одеяло, легла. Полностью зацикленная на своих мыслях, она даже не удосужилась пожелать соседке спокойной ночи.       На следующее утро Уэнсдей чувствовала себя покойником, восставшим из мертвых, из-за того, что не спала всю ночь, думая о непривычных для себя чувствах, которые испытывает к Ксавье и Энид. Никогда раньше она не переживала эмоции так сильно, как сейчас, с тех пор, как её домашний скорпион Нейрон был убит. Даже когда смерть от рук Крэкстоуна или Тайлера была близка, она мало что почувствовала. Единственные разы она ощущала подобные эмоции, когда призналась Энид, и в то время, как её ломали богом забытые фантомные боли. Это сбивало с толку и, откровенно говоря, пугало её. Она ненавидела эти эмоции. Так что Уэнсдей решила делать вид, что ничего не происходит. Всё, что вызывало сильный всплеск эмоций, она запоминала и впредь при малейшей возможности избегала. В этот список уже входил Юджин, её семья, Ксавье. Чёрт, даже Бьянка. Но больше всех под это определение подходила Энид. Энид вызывала у неё несравненно много эмоций, так что Уэнсдей не хотелось ничего другого — или притянуть к себе её личико и безрассудно целовать, или безостановочно рыдать. Но она — Уэнсдей Аддамс, а Уэнсдей Аддамс не бывает импульсивна и не плачет. Уэнсдей возвращалась в их комнату в середине ночи, задолго после того, как Энид сдавалась со своей очередной попыткой дождаться её и ложилась спать. Ранним утром же, пока Энид не проснулась, она успевала уйти. По крайней мере, в недостатке сна была одна хорошая черта. Но это начинало выжимать из неё все соки и требовать очень много сил — как это ни злило, но всё же Уэнсдей вынуждена была признать, что ей был необходим отдых. Вместо того, чтобы обратиться за помощью, она опять оказалась в лесу недалеко от склепа Крэкстоуна. Уэнсдей моргнула. Не обращая внимания, что её инстинкты буквально кричали ей обернуться, она продолжала идти вперёд и вошла в склеп. В нём ничего не изменилось с той самой ночи — в центре до сих пор лежали части тел, а одна из стен всё ещё была пропитана её кровью — полиция здесь пока что не побывала. Пророчица прижалась к той части стены, что не была запачкана кровью, и медленно сползла на пол, закрывая глаза и собираясь чуть-чуть отдохнуть. — Уэн… Уэнсдей! Уэнсдей резко проснулась от знакомого голоса и, потрясённая этим, она подняла глаза, оказавшись лицом к лицу с Гуди Аддамс. — Гуди? Я думала, что больше никогда не увижу тебя. — Я не знаю, почему я здесь, — признала Гуди. — Но я чувствую твои страдания. — Весьма забавно, сейчас даже мой мёртвый предок говорит мне, что со мной что-то происходит, — невозмутимо ответила Уэнсдей. Она ещё раз стукнулась затылком о каменную стену и, фыркнув, закрыла глаза. — Тебе нужна помощь. — Не нужна! — оборвала Уэнсдей. Она ещё раз растерянно моргнула, никогда ещё ей не доводилось ощущать гнев, похожий одновременно и на ярость, и на раздражение. Уэнсдей никогда не кричала и не сердилась так. — Что-то произошло, и ты начинаешь испытывать чувства, не так ли? — Откуда ты это знаешь? — Я не уверена, просто предположение, — произнесла Гуди, садясь на землю, и её призрачная фигура в тусклом свете показалась материальной. — Мне просто нужно немного поспать, — мягко ответила Уэнсдей. — Я знаю, — Гуди протянула руку и одним движением заправила выбившуюся тёмную прядь за ухо. Уэнсдей приложила все свои силы, чтобы не заплакать от одного лишь прикосновения, которое ощущалось совсем как материнское. — Просто дай глазам отдохнуть, дитя. Я присмотрю за тобой. Несмотря на растущий страх и тревогу, разыгравшуюся в её животе, Уэнсдей подчинилась и закрыла глаза. Она ощутила, как расслабилось всё её тело. Это был один из редких моментов за несколько лет, когда девушка чувствовала себя полностью безопасно, пока Гуди была здесь.