cardigan (lucemond version)

В целом мире они остались двоем; чужие друг другу, и им место лишь здесь — на этом бетоном крыльце с проржавевшими перилами. Промозглый осенний ветер задувал за воротник и Эймонд не выдержал, поднялся со ступеней и без слов скрылся в доме, лишь вскользь окинув взглядом рядом сидящего. Дом был тесным, загроможденным и неуютным, а теперь опустел. Казался сейчас большим и просторным, но на самом деле места и правда прибавилось. Однако, находиться внутри по-прежнему было неприятно, но хотя бы тут теплее, чем на улице. Уже в который раз парень отрешённо скользнул взглядом по поверхностям, на которых ещё остались признаки некогда бьющей ключом жизни. На столах уже не было продуктов, посуда упакована в коробки, но на камине на прежних местах стояли статуэтки. Вероятно, их Люк решил оставить тут за ненадобностью. Смысла они и правда много не имели. Это не какие-то памятные сувениры из путешествий, а безвкусные фигурки животных и разных божеств, которые Рейнира любила скупать по дешевке на ярмарках. Что за страсть у неё такая была — неясно до сих пор. Но все же Эймонд удивлялся, почему для Люка они ничего не значат. Честно говоря, сам Эймонд тоже не придавал большого значения вещам и не привязывался к ним, тем более не ассоциировал их с людьми. Да и не так много людей было в его жизни, чтобы лелеять воспоминания о них и памятные вещи. Это не грустная история, это просто его история. Он спокойно жил без великих целей и чаяний, работал на простой работе, к которой подходил ответственно, но не боялся не переусердствовать. Без романтических привязанностей, мечтах о своей собаке и без маленьких традиций по типу воскресной чашки кофе в любимой кофейне под домом. Хмурый, флегматичный и сам себе на уме, таким был Эймонд. И никогда не жаловался. А теперь на нем груз этого горя и этой ответственности. Ответственности, которую, он чувствовал, что обязан принять. Но если Эймонд выберет иное… то его даже некому будет укорить, ведь все родные мертвы. Со своей единокровной сестрой Эймонд никогда не был близок. Да и сама Рейнира отдалилась от семьи, как только выпал шанс. Юная девушка была очень зла на отца за то, что тот повторно женился, да ещё и на молоденькой красотке, словно утомился от немолодого тела покойной жены. Отец как будто оскорбил память её матери дважды. И едва ей исполнилось 18, Рейнира покинула отчий дом и начала жить самостоятельно. В этом они были похожи. Но Эймонд ушел на вольные хлеба просто потому, что чувствовал себя более комфортно вдалеке от суматохи и зависимости от чужих настроений, а не потому что обижался на мать и отчима или страдал. Рейнира вскоре вышла замуж. Ранний брак поверг в шок Визериса и Алисент, но в отличие от последней он никогда не отрекался от дочери за это, не осуждал в открытую и только ждал с благоговейным трепетом следующей возможной встречи. Однажды знакомство зятя и тестя состоялось, и радости Визериса не было предела. Эймонду тогда было года три, он, конечно, ничего не мог помнить. Позже такие встречи стали случаться чаще, но это всегда ощущалось как акт снисхождения от Рэ, по крайней мере так Эймонду говорила Алисент. Сам он все ещё не особо что-то понимал в этих тонкостях семейных драм, да и не стремился, честно говоря. Да, все это не особо трогало его, но однако Эймонд был рад, что и эти дешевые драматичные постановки больше нечасто появлялись в его жизни, когда начал учиться, подрабатывать и жить самостоятельно. На семейные ужины все ещё приходилось однако являться. И в крайний раз на него вновь пригласили Рейниру, и она опять согласилась вроде как нехотя и в словно в качестве милости для всех, кто так отчаянно желал её лицезреть. Привела мужа... и 11 летнего сына, чем снова повергла всех в шок. Но если Алисент разъярилась из-за выходки падчерицы (что Эймонд видел по подрагивающим от злости губам, ведь был уже достаточно взрослым, чтобы понимать), то Визерис был поражен в меньшей мере и в большей — пребывал в восхищении. Он души в дочери не чаял и когда отошёл от шока, только и мог, что умиляться приемышу. Да, оказалось, что Рейнира не смогла иметь детей, и они с Деймоном приняли решение осчастливить одного обделенного ребенка. От такого благородного поступка дочери и зятя у Визериса чуть не схватило сердце. И такое количество любви старик никогда не мог дать ребенку Алисент, что несомненно, по крайней мере в её глазах, оправдывало её ненависть с Рейнире. Эймонд понимал чувства матери, но в целом не был на чьей-либо стороне. Всегда старался оставаться нейтральным и не вникать в природу этого проклятия второго брака, в котором его угораздило народиться. Он поглядывал на Люка за столом, которого взяли в 4х летнем возрасте и который вырос в какой-то вселенской тайне, и почти начинал верить, что малец действительно какой-то особенный. Иначе зачем эти секреты? Может он из пробирки лаборатории зоны 51? Может, его Деймон нагулял? Рейнира сошла с ума и украла его? В конце концов посвятив размышлениям о Люке какое-то время, Эймонд утомился, и уже думалось только о том, как хочется просто скорее домой. И снова окунуться в рабочую неделю, чтобы очистить голову от таких редких, но мрачных, странных, волнующих мыслей. Лишь бы ему не навязали заботу об этом мальчишке, лишь бы преисполненный и воодушевленный отец не предложил чаще встречаться. Ему хватит и после этого единственного ужина недельных мозговыносящих вещаний матери по телефону. И особенно в краткие сроки развернутую кампанию по агитации, когда она будет уговаривать его проводить больше времени с отцом, ведь теперь у него есть ещё один наследник. Эймонд позволял Алисент занимать его сенсорные каналы своим истеричным шумом до тех пор, пока она от него самого наследника не требовала. И все же Таргариен не видел в Люке конкурента. Но и счастливого ребенка тоже. Ему редко, но думалось, что Рейнира будто делала все в своей жизни только, чтобы эпатировать публику. Алисенте могло казаться, что все это делается исключительно для неё, чтобы она бессильно наблюдала, как Визерис проглатывает каждую её выходку и что ей никогда не стать любимой им настолько, хотя бы приблизиться по важности к той самой единственной женщине всей его жизни. Эймонд, конечно, эти теории заговора матери не поддерживал, но каждый раз исправно утешал, оставался после ужина ненадолго или посвящал ей время, выслушивая во время совместных прогулок — прежде, чем снова скрыться в своей глухой крепости, где его ничего не трогало. И с каждым разом, видя все более кричащую непринуждённость в поведении и словах сестры, парень приходил к выводу, что той глубоко плевать на мачеху и вообще всех вокруг. Она делала то, что считала нужным, и не было никакого потайного смысла в том, что у неё в голове рождались такие идеи. После у Люка в жизни был ещё один такой ужин, после которого связь с семьёй окончательно порвалась. Даже ненавистная Алисенте Рейнира напугала её своей резкой пропажей. Никто не знал, что думать. Они заглянули на работу, откуда та, оказалось, уволилась; заехали домой, где им никто не открыл. Эймонда даже послали в школу, куда вроде ходил Люк. Но завидя дядю и каким-то удивительным образом его узнав, малец кинулся бежать. Эймонду не хотелось прослыть педофилом, так что он просто оставил это и сказал родным, что школа оказалась не той. Совесть после этого его не мучила в общем-то, но было неплохо, что Рейнира вскоре позвонила. Конечно, после этого звонка все минимальное сочувствие, на которое была способна Алисент, иссохло и пало прахом в жаре её гневного негодования. Женщина вновь видела в её выходке желание привлечь внимание и только. И безумно злилась, что в этот раз её сумасбродный поступок мог стоить жизни Визерису, потому что у старика за эти недели несколько раз кололо сердце. Алисент была в ярости, несмотря на то, что причиной всей этой ситуации послужила смерть. Муж Рейниры, Деймон, погиб на службе, и она таким образом пыталась прийти в себя, обрубив все связи. И только после получения его тела, что случилось не скоро, она собралась с силами и позвонила отцу. И то только, чтобы сообщить, что теперь они с Люком будут выживать вдвоём, что она не находит в себе силы более взаимодействовать с семьёй. В тот случай Эймонд даже восхитился стойкостью и жестокостью сестры, которая плевала на разного рода нормы и предписания вместе с чувствами своих близких, и делала то, что для неё было правильным и комфортным. В очередной раз, парень понял, что у них больше общего, чем могло показаться. Однако, им так и не суждено было стать ближе. Рейнира действительно больше не появилась ни на одном семейном ужине. Правда, иногда звонила, года за три трижды было, наверное. Но Эймонд хранил эту тайну своего отца, который принимал эти звонки в секрете, видя, как жене стало легче жить без присутствия падчерицы в жизни. Алисент так никогда и не увидела Рейниру больше. На похоронах Визериса мама была слишком занята своей собственной скорбью, а Эймонд заметил среди присутствующих сестру, которая стояла подальше от центра и пыталась смешаться с толпой. Рядом с ней он мельком приметил вымахавшего в длину кудрявого мальчишку, который был слишком не похож на свою мать, но было ясно, чей он сын и насколько привязан к Рейнире. Пятнадцатилетка прижимался к её руке, роняя рассеянные взгляды по кладбищу и периодически щурясь от капающего с его капюшона дождя. Эймонд отвел взгляд прежде, чем его заметили в ответ. И все же было ясно: Рейнира наверняка знала, что только он её и видел в тот день. Как-никак это с его телефона пришло сообщение о смерти Визериса и месте проведения похорон. Спустя год в очередной раз навестив маму, Эймонд вдруг не смог её узнать. По телу прошёлся будто разряд тока, все существо его онемело, потому что он уже понял в чем дело, даже до того, как Алисент раскрыла бледные иссушенные губы, чтобы сообщить о своем диагнозе. Ещё несколько месяцев назад все было в порядке, только небольшие уколы совести беспокоили его — стоило навещать её чаще. И теперь, месяцы спустя, Эймонд стоял на похоронах и понимал, что исправить уже ничего не получится. Зачем-то, абсолютно точно зная, что это сообщение не будет радушно встречено, он написал Рейнире о смерти матери. Зачем-то... Когда она явилась на церемонию, парень понял зачем. Когда робко подошла сзади, после того, как все разошлись, и обняла его, понял. В следующее мгновение в голове промелькнула мысль, что с Люком что-то случилось, потому что того не было рядом с ней. Схватившись за шанс сбежать от хаоса в своей голове, он тут же, не думая о том, как странно будет звучать перед родной по крови почти что незнакомкой, коротко спросил "Люк?". В ответ Рейнира кивнула и ответила что-то вроде не менее лаконичного, чем сам вопрос, "в порядке". Они все это время продолжали быть вместе, вдвоем против всех невзгод этого мира, и Эймонду, наверное, в глубине души хотелось примкнуть к их лагерю одиночек, но он не позволил этой мысли развиться. И остался стоять там, где всю жизнь ощущал себя комфортно — в стороне. Теперь уйма упущенных возможностей и пропущенных звонков, приятные вечера на троих и какие-никакие уютные праздники искрами блымкали перед глазами, пробегая в параллель с лентой реальных воспоминаний. Эймонд пытался осознать, кем все же ему приходилась Рейнира и что для него значит её смерть. Пока было ясно только одно: теперь они с Люком и только они вдвоём делят территорию этого лагеря. Парень пробежался взглядом по документам на усыновление Люка, что лежали на кухне около плиты. И затем все же двинулся немного к окну, чтобы хоть краем глаза наблюдать, как там Люцерис, оставшийся на крыльце. Мимо прошли несколько парней, и Эймонд так и не смог понять, были ли они его недоброжелателями или друзьями, с которыми он сейчас не был в настроении общаться. Но Люк подскочил на мгновение, угрожающе вскинув в воздух кулак, и ребята ускорили свой шаг, оглядываясь. Кто-то с опаской, а кто-то смеясь. Эймонд дернулся в момент, когда показалось, что племянник всерьёз ударит одного из парней. Это была его первая инстинктивная реакция и первое чувство, которое всколыхнул в нем Люк. Безразличный ему мальчишка, молчаливый и недоступный, которому взаимно, вероятно, было так же плевать на своего дядю. Только вот они остались самыми родными друг у друга. Эймонд смотрел на Люка и понимал, что не сможет сейчас просто взять и уйти, оставив его в пустом доме. Конечно, метафорически выражаясь, потому что если Эймонд примет решение, то передаст Люка органам опеки. Эймонд смотрел на Люка и думал не о том, как несправедливо обошлась с ним жизнь, подбросив такую головную боль, а о том, как несправедливо мальчику будет познать все ужасы детдома, когда ему до 18 осталось чуть более полугода. Эймонд смотрел на Люка и впервые в жизни не думал о своем удобстве. А точнее, думал о том, что неудобства могут оказаться не такими страшными, как кажется. Эймонд смотрел на Люка и понимал... Рука тянется в приступе доныне незнакомой нежности к кардигану, уложенному на столе с прочими вещами. Все потому что воспоминания о холодном ветре снаружи вдруг почему-то возникают в голове и он переносит свои неприятные чувства на Люцериса, осознавая, что тот, возможно, окоченел там, но, из упрямства или страха, не войдёт в дом, где находится его внезапно нарисовавшийся дядька. Ему бы тоже хотелось оставаться в доме, неприятном ему, но он бы вполне сошел за привычную крепость, куда нет хода драме и сложностям. Крепость, в которой Эймонд с удовольствием бы остался, скрывшись от разыскивающей его полиции морали и новых, неизведанных чувств, которые уже, как самый коварный вирус, распространялись по его существу, стоило только разок дать слабину. Чувства — это груз, но наедине с собой ты можешь противостоять. Чувства к кому-то, когда вы делите с этим кем-то мысли и моменты — другое дело. Эймонд впервые в жизни почувствовал стыд за то, что всю жизнь бежал от этой причитающейся ему боли. К боли в комплекте всегда шли чередующиеся с ней моменты радости и счастья, однако парень отказывался от них в пользу эмоциональной стабильности, нейтральности. На самом деле не ответственность пугала его больше всего, а тот он, которым он станет рядом с Люцерисом. Тот он, которого приходилось прятать. И все ведь было так неплохо… Пустое хождение по земле было простым и ненапряжным, но ему пора остановиться. И присесть на ту холодную бетонную ступеньку. Почувствовать хлесткие удары ветра по щекам. Это будет неприятно ровно так же, как и необходимо. Больно, непривычно, непредсказуемо и рискованно. Все это грозилось закончиться плохо. Или просто закончиться. Осень сменится зимой, затем весной, летом... А на холодных ступенях необязательно оставаться вечно. Кардиган опускается на голову Люка и тот, ни секунды не медля, хватает его и надевает. Снова обнимает себя и упирается локтями в колени. На Эймонда не смотрит, возможно, только косится, но Таргариен этого не может увидеть. Парень присаживается рядом: в этот раз не в полуметре, даже не одаривая взглядом, до ужаса перепуганный одним только видом человеческого детёныша, который пережил такую потерю. А развернувшись к племяннику и раскрыв руки в приветливом жесте. О чем говорить, правда, не ясно, так что Эймонд беззвучно шевелит губами, пока не смыкает их в нерешительности. — Ты мне не отец и не мать, — предупреждающе напоминает Веларион. — Может, я смогу стать кем-то другим, — мягко предлагает Эймонд и аккуратно кладет руку на колено Люка. Тот опускает крайне возмущенный взгляд на неё. — Другом! Я имею в виду другом... «Блять», — думает Эймонд, — «нахера нужно было трогать коленку подростка в пубертате с такими неоднозначными словами, придурок?» И в очередной раз Эймонд уводит фокус собственных мыслей с себя самого, понимает вдруг по тусклому взгляду Люка, что он вовсе не из-за Эймонда не хочет входить в дом. Ведь это и не дом ему больше: там пусто, ни души. Только картонные коробки, так беззвучно кричащие о том, как много в них бесполезных теперь вещей. Вещей, которые, однако, напоминают ему о матери. И том, что это все нужно упаковать, закрыть наглухо и заклеить скотчем. Это означает проститься с мамой навсегда. Люк не хочет продолжать это. — Есть предложение. — Как ему тяжело даётся произносить каждое слово, как страшно, что любую смену интонации мальчик прочтет и неправильно истрактует. Оттолкнет его и пустится бежать. А Эймонд не сможет ухватить его и держать за руку насильно, потому что это тоже будет нечестно. Эймонда никогда никто не держал, он всегда был волен убегать и уходить куда вздумается и от чего угодно. — Давай закончим сбор вещей позже? А сейчас поедем домой... — голос его стих под конец фразы, ведь он понял, что теперь так много слов в его жизни и речи приобрели новые значения. Его дом — не дом для Люка. — Я имею в виду поедем ко мне… — «Да черт возьми!» — Переночуешь у меня в общем! — Приставать не будешь? Эймонд натурально каменеет от этого вопроса, лицо сереет от ужаса, и он не приходит в себя все эти нескончаемо длительные секунды, пока не раздаётся смешок Люцериса. Эймонд отвечает на него нервной улыбкой, ловит себя на мысли, что за такое и подзатыльник можно дать. Но он не станет. — Может и буду, — выдает Таргариен с невозмутимым лицом, и затем срывается на кривую улыбку. — Когда подрастешь. — Ну я буду ждать, дядя, — криво ухмыляется Люк. — В смысле в машине. Эймонд отводит взгляд, сжимая челюсти и прикидывая, что впереди ждёт не одно такое состязание «доведи соседа», а вместе с ними ещё некоторое количество неописуемых удовольствий, включающихся в процесс воспитания уже готового ребенка, со своими загонами, мнениями и мыслями. Если ему, конечно, доверят стать опекуном. Ну а пока нужно хотя бы пережить эту ночь. — Садись в машину, — притворно сердито кидает Эймонд и скорее поднимается в дом. Там по-прежнему мертвым мертво. Слышно, как ветер подергивает отошедшие черепицы. Под ногами скрипит пол, когда он в последний раз обходит комнаты, проверяя их на предмет закрытых окон. Напоследок он берет документы племянника в сумку и несколько магнитов с фото Люка и Рейниры с холодильника — может, пригодятся парню в его новом доме. А может, пригодятся и самому Эймонду. У него на руках теперь наследие его сестры, которое не было её прямым кровным продолжением, но стало смыслом жизни. А он всегда вел себя, словно сам был приемным для этой семьи, но теперь пришло время приобщаться. Возможно, несколько поздно, с досадой думает Эймонд, ещё даже не приняв окончательное решение по усыновлению. Ну, придётся постараться. В кой-то веки не плыть по течению и не выбирать самый лёгкий путь. Может, ему даже понравится защищать кого-то или за что-то бороться. Он ведь никогда не пробовал, но твердил себе, что ему такого счастья не надо. Это как из-за странного внешнего вида ни разу в жизни не попробовать артишок, а всем вокруг твердить, что ненавидишь его. В мыслях Эймонд охает, осознав, что совершенно не знает, что любит есть Люк. И более того, у него дома шаром покати. И полнейший бардак. И этот самый лучший дядя на свете собирается везти Люцериса в свою халупу. Что ж, начнем эту историю с провала. Закрывая за собой дверь, Эймонд не разворачивается к дороге, но стоит пару секунд, выдыхая. Но мир за пределами этой безопасной хижины оказывается не таким страшным. Он видит, что Люк уже сел в автомобиль и более того — на переднее сиденье. Это вселяет надежду. Чтобы это ни значило, по крайней мере мальчик не будет сидеть сзади, скрестив руки на груди и сверля его затылок угрюмым взглядом. Вероятно, ехать будет все так же неловко, может, даже хуже того, но он как-нибудь справится. К тому же, после всё напряжение между ними снимет его суматошно мечущаяся по квартире фигура, которая по приезде побежит марафон в поисках развешенных вокруг трусов и разбросанных носков. Возможно, Люка это даже рассмешит. Ему понравилось, как племянник смеётся.