О неожиданностях и ожидаемом

      Считать удары сердца и улыбаться: синхронно. У Итачи расплывается в глазах от волнения — кто бы думал, что он способен так нервничать, когда чужие ладони мягко оглаживают бока?       — Если не хочешь… — бормочет Шисуи.       Итачи не дает договорить, затыкает поцелуем и еще одним, и еще, пока дыхание не сбивается у обоих и окончательно. Кто тут не хочет?       — Это может плохо закончиться, — предупреждающе шепчет Шисуи.       Его рука невесомо касается щеки Итачи, убирает с виска прядь, замирает на затылке. Итачи молчит, прикрыв глаза и пытаясь думать. Говорит:       — Это скорее всего плохо закончится. — Смирившись, добавляет: — И мне все равно.       Итачи все равно. Наверное, Шисуи срывает последнюю маску, потому что он качает головой и утыкается носом в сгиб шеи, стекает к ключицам. Именно — стекает. Как мед — вязко, плавно, густо.       Воздух искрит разрядами тока, нагревается от жара тел и бьется на осколки, когда Итачи, выгнувшись дугой, вскрикивает.       — Что?! — вздрагивает Шисуи.       Но волноваться ему снова не позволяют: поцелуи рассыпаются по лицу и шее, как жемчуг из разорванного ожерелья. Итачи бормочет, отрываясь от кожи:       — Все в порядке. Все потом.       — Итачи…       Его хватает только на имя. Дальше — смесь тревоги, желания, предчувствия и страха. Заминки, дрожь в пальцах, синхронно бьющиеся сердца и длинные тени ресниц. У Итачи мутный взгляд, расфокусированный и плавающий, и Шисуи не может понять, то ли у них проблема, то ли так и должно быть.       Шисуи предпринимает последнюю попытку образумить себя и его.       — Назад дороги не будет.       — Назад дороги уже нет, — хмыкает, открывая глаза так, что даже в темноте получается различить Мангеко.       И игра повторяется, но теперь известны все правила и последствия. Шорохи не так важны, как сдавленные стоны, боль борется с удовольствием и проигрывает, ласки дарят покой и волнуют, как море волнует шторм.       Итачи кажется, он умирает и возрождается снова, а каждый новый удар сердца, каждый выдох нужно вытягивать у мироздания. Мироздание смотрит на него пьяными глазами Шисуи и улыбается его губами. Этими же губами целует.

***

      — Кошмар, — выдыхает Итачи, укладывая голову на очень удобном плече.       Шисуи смеется и уточняет, обнимая:       — Что именно? Секс или Мангеко?       — Мангеко, полученный из-за секса. Кошмар же.       И оба хохочут, чувствуя абсурд ситуации каждой клеточкой тела. Таким странным способом вряд ли становились сильнее, но Итачи на то и гений, что все через задницу. Задница, к слову, на тот момент была еще невредима.       — Только отцу не говори. Он прибьет сначала меня, а только потом тебя.       Итачи фыркает:       — О, не волнуйся, до тебя очередь дойдет не сразу. Сначала влетит Саске.       — С чего это? — изумляется Шисуи.       — С того, что он ринется меня защищать.       — А вот это уже настоящий кошмар.       — И не говори.       Слова заканчиваются, сменяются ленивыми поцелуями и счетом ударов сердца. Почему-то это кажется важным. Более важным, чем тлеющая на периферии сознания мысль о том, как в реальности объяснить все Фугаку.