волны

- чёрт. снова срывается. пинает по ножке стула, щурясь после от ноющей боли в большом пальце. ему тошно от себя после каждой мысли и каждого действия. жмурится, цепляется в короткие светлые волосы на затылке с тихим и глухим полурыком, и тянет, в надежде с корнем вырвать все эти позорные мысли. ему хотелось стать тупым как кагеяма с хинатой каждую минуту всё сильнее. цукишима приходит в себя к обеду. более-менее. умывается ледяной водой в примыкающей к его комнате ванной, ослепительно-светлой, противно-белой. с вечно гудящим большим бойлером и такими же лампочками с их вечным треском. стоит напротив зеркала 40х30, слушает эту какофонию и боится закрывать глаза. не хочет снова падать в эту бездну стоит ему только вспомнить это лицо. широко, до боли, распахивает глаза и отпечатывает в своей голове своё отражение. зачем-то. тонкие брови, чуть темнее ресниц и волос, противного светло-коричневого оттенка глаза, напоминающие цвет шерсти его мёртвого уже как пять лет кота, тонкие губы, искусанные, но бледные и странно-бескровные, прямой нос с лёгкой горбинкой. крепко-накрепко сжимая руками керамические бортики раковины, он сдавленно ухмыляется. он симпатичен, он умён и он спортсмен. и шальная мысль-пуля тут же пронзает его висок. насколько я далёк от типажа тадаши? цукишима не успевает окончательно убить самого себя этой дурной, ужасной и противной до скребущего ощущения подступающей желчи к горлу мыслью - акитеру зовёт на обед, гремя тарелками. цукишима сохраняет внешнее хладнокровие, хотя внутри всё ещё беснует ураган из ошмётков той мысли. с кухни приятно пахнет сладким картофелем и пряной отдушкой специй, но у кея весь этот запах идёт через мутную пелену, становится пресным и каким-то никаким. акитеру спрашивает банальности о волейболе, оценках и общем состоянии брата, уминая еду за обе щеки, пока младший ковыряет одну жалкую жёлтую картофелину с пять минут. когда его сухие ответы, пустые обещания оповестить о следующих играх не приносят свои плоды, комната, кажется, теснеет и темнеет на глазах. акитеру же не дурак - потому и тянется через весь стол, чтобы накрыть своей шершавую и мозолистую руку брата. тот вздрагивает, вскидывая брови, но, почему-то молчит. - я же не глухой и не слепой, кей. что-то случилось? беспокойство роится в его слегка тёмных, будто припорошённых пеплом, глазах, он смотрит пристально, ловя все изменения на лице напряженного, но непреклонного и несговорчивого брата. пауза затягивается и младший беспечно её нарушает, шевеля нервно дрогнувшими тонкими бледными губами. - крошка. здесь. кей тычет себе чуть выше уголка левой губы, а когда акитеру смахивает её себе на кончик языка, то шипяще выдыхает и поправляет очки, спуская их на кончик носа. с видом знатока, он всё же кладёт злосчастную картофелину в рот и жуёт. долго жуёт, но почти не чувствует никакой ожидаемой пряности. - экзаменов боюсь. и уходит, оставляя слегка растерянного и задумчивого брата сидеть над тортиком с матчей. - долго выдумывал? - разочарованно кричит в след ему акитеру, с неприкрытой досадой втыкая вилку в торт. зелёный крем тягуче-медленно капает на тарелку. старший моргает. щёлкает замок и кей запирается в своей комнате, падает на кровать спиной и сразу же даёт себе пощёчину. и ещё одну. в другую щёку. посильнее. обманывать брата неприятно, но обманывать себя, врать, что всё это обычное пубертатное помешательство - в разы противнее. цукишима не открывает рот в немом крике, не плачет, а просто лежит и смотрит стеклянными глазами в потолок, пока чёрные дужки очков теснят его голову. ему так больно и обидно. он же не хотел, он же даже не собирался превращать их дружбу в это, хоть и с одной его стороны. ему как будто перекрывают кислород, отрывают клапаны от сердца, связывают самыми жёсткими и колючими верёвками. а верёвки можно и перерезать. частично избавить себя от этого, заглушить страдания. он бьёт себя кулаком в скулу со всей силы. снова до дурноты ужасная, но, кажущаяся такой спасительной, мысль. *** с каким-то тихим рыком он встаёт на покачивающихся ногах, и идёт к шкафчику над раковиной. достаёт аптечку, разматывает бинт. недовольно хмурит брови, когда не видит в коробке ножниц. недолго думая, зажимает кусок бинта между зубами, отмотав нужную длину, и резко дёргает, криво-косо отрывая его. мелкие ниточки тут же сыпятся на пол. он раздражённо матерится. бинт кладёт рядом на раковину и снова хмурится, но не издаёт ни звука, пытаясь отвинтить крышку с перекиси водорода здоровой рукой. мысли роятся в голове, как пчёлки в улье. им он уже не верит. верит тому что видит. видит себя в зеркало, видит слабака с пропитавшей кровь майкой. видит покрасневшие глаза покрасневшими глазами. он пьян и у него истерика. чувствует капли крови, стекающие с плеча на предплечье, с предплечья на кисть и с кисти на стерильный белый гудящий пол. пустая бутылка спиртного прячется в углу за душевой, пока он льёт перекись на свежие, пульсирующие порезы над керамической раковиной. лампочки невозможно громко трещат, давя на и без того расшатанные нервы. он шипит и раствор шипит на его руке. на его глаза наворачиваются слёзы, и он снова чувствует ужасное отвращение к себе, вплоть до желание выблевать свои внутренности в такой же, как и раковина, керамический унитаз. блёклая, разбавленная перекисью, кровь стекает в слив, чудом обходя рваные бинты, что лежат на бортике и ждут своего часа. и они его дожидаются. цукишима сдавленно хмыкает и икает, здоровой рукой начинает плотно обматывать сырое розовое плечо. крупные слёзы капают предплечье и кей по-настоящему борется со жгучим желанием второй раз ударить себя с размаху в скулу, закрепляя и обагряя синяк. и всё же… зачем он пошёл в уборную, как за акитеру закрылась входная дверь? он замирает испуганным зверем и прислушивается. и тут хлопок двери, как удар грома. - кей! я дома! как хорошо, что это был хлопок входной двери. - ага. похоже, всё остальное придётся делать в комнате. загнанно выглядывает с лестницы полубоком, чтобы брат не заметил ни бинтов, ни бордового рукава футболки, и ловит взгляд мокрого акитеру и слышит звон бутылок вместе с шелестом эко-пакета. - придут твои друзья? - тебе можно, мне нельзя? сердце нестерпимо колит с каждым стуком. можно, конечно можно. только не говорит ему, просто хмыкает, закрывая за собой дверь и забывая про защёлку. им двоим и можно. и оба это знают. а до тренировки час. плечо перетянуто белющим бинтом и скрыто под чёрной водолазкой. сам он - пьяный и не отошедший от недавнего «всплеска эмоций» - берёт телефон, ложится на жёсткий матрас. лежит и, тихо постанывая от боли сквозь зубы, незаметно засыпает, так и не поставив будильника. *** на тренировку не приходит, а на звонки не отвечает ни старший, ни младший цукишима. один пьяный и весёлый, другой уже трезвый и спящий седьмой час. а ямагучи приходит внезапно, как снег на голову. сквозь дождь в ночь стоит под карнизом и неумолимо стучится. он промок до нитки, он бежал через окно своей комнаты сюда десять минут. но, едва ли запыхавшись, видит же, что свет горит внизу. акитеру открывает через пару-тройку секунд. тадаши дрожит, но кивает, спрашивает про кея. старший цукишима пьяно и развязно улыбается, пытается взъерошить мокрые тёмные, почти чёрные, волосы ладонью, а когда ничего не выходит он пальцем тычет наверх, в комнату у лестницы и уходит веселится к своим друзьям напоследок предложив сакэ. ступенька за ступенькой и всё остаётся позади. шум, смех, но не запах спирта. ямагучи замирает перед светлой дверью. неуверенно дёргает ручку и удивляется, когда открывает дверь. - а?.. парень прищуривается, вглядываясь через темноту, и видит аптечку на кровати. видит цукишиму, это чёрное пятно, лежащее к нему спиной, а настольные пластиковые белые часы мелькают белым бликом на прикроватной тумбочке. - цукки? он проходит вперёд. в комнате тепло и даже душно, мягкий ворс относительно нового ковра согревает закоченевшие пальца ног ямагучи. он касается кеева плеча и ждёт. он пару раз дергает за него, чувствуя странную ткань под водолазкой. - цукишима? недовольное бурчание и приглушённый треск пластиковой оправы. переворот. открытые глаза. - кей? немое и испуганное молчание, прерываемое тихим и болезненным шипением. секунды тянутся как карамельная нуга. медленно, текуче, очень долго. пока блондин не отмирает. - ямагучи?.. убери руку. сердце мчит. однажды, когда они с акитеру угнали отцовскую машину и уехали на пустырь, гнали там под двести пятьдесят километров в час. было страшно и весело. сейчас же сердце цукишимы бьётся двести пятьдесят ударов в минуту, громя рёбра и верёвки внутри в щепки. ему страшно, но не весело. он чувствует скатывающуюся капельку пота на задней стороне шеи. и боль. плечо саднит адски, а рука тадаши не лечит, а оставляет ожог поверх всего еще сильнее и больнее. - прости, цукки. ты упал? кей нервно сглатывает. во рту вязко и, наверное, плохо пахнет. ямагучи смотрит пристально и настойчиво, мягко убирает руку, доставая телефон. яркий экран тут же подсвечивает его. близко. какой же это стресс. тадаши красивый. веснушки почти нечитаемы на худющем загорелом лице в этой темноте, да и мокрые волосы облепляют лоб и щёки. глаза бегают туда-сюда. - упал. и уснул потом. с кем не бывает. - ты мне не писал сегодня, ни слова. почему? - после школы пришёл, поел и уснул. - не верю. тадаши переходит в нападение. цокает и перебивает, откладывая телефон, но не выключает экран. смотрит в упор на цукишиму, вскидывает брови. - тадаши, что за херь? пытается подавить сердцебиение, гулко отзывающееся в ушах, и сглатывает. внешняя невозмутимость - его спасение. он смотрит в миндалевидные глаза парня напротив с тихим холодным вызовом. порывается приподнять брови, но держится, не наглеет. подсвечиваемая темнота становится всё уютнее. ему рядом с тадаши всегда уютно. тадаши моргает первый, кончиком забинтованного пальца смахивает ресничку с левой щеки. бинт? - что с пальцем? слишком взволнованно спрашивает, чудом не вскакивая со своего места. он чувствует, как его маска идёт трещинами, и мысленно даёт себе пощёчину с посылом собраться. - не съезжай с темы, кей. порезался. порезался. в голове перекликаются это с тем, что было несколько часов назад с ним в ванной. нет, нет, нет. ямагучи бы не стал, тем более палец. зачем кому-то резать палец? это же бред. кей очень надеется, что это бред. - как? - книга. - что? кей, всё же, недоумённо вскидывает брови. ямагучи выдыхает, потирая переносицу. указательный палец в одном слое белого бинта с тонкими красными подтёками оказывается прямо у носа цукишимы. - книжку читал. какой же ты тугодум спросонья. - тише. блондин сдавленно усмехается. пролежав на одних локтях с семь минут их вялых разговоров и гляделок, лишь бы не тревожить плечо, он садится на нагретой постели. - ты съехал с темы, кей. - устал дико, потом переел. плохо было, вот и не писал. прости, ямс. он нагло врёт, чувствует, как катается пот под чёрной водолазкой, как раны на плече саднят, как слипаются глаза. ямагучи садится рядом по-турецки, скрещивая руки на груди. смотрит глаза в глаза внимательно и проникновенно. опять гляделки. у цукишимы тянет низ живота. он чувствует себя ужасно. сердце стягивает в свои путы всё те же верёвки. тадаши так близко, так смотрит, так гармонично в этой темноте. они абстрагировались от всего шума с первого этажа. - из тебя ужасный 'плохой коп'. ты быстро сдаёшь позиции. - ты натуральная скотина, кей. он глядит на ямагучи поверх заляпанных очков. цукишима выдыхает. тадаши сидит рядом, самодовольно давит лыбу, прикрывает тёмные глаза за пушистыми ресницами. кей успокаивается, тянущая боль у сердца снова появляется. оно ёкает от каждого движения ямагучи, от каждой мысли о нём, от каждой надежды, что может быть всё получится. испытанное ранее волнение холодной змеёй ползало по телу. врать тадаши последнее, что он хотел делать, но делал постоянно уже как несколько недель. внутри цукишимы штиль. ему спокойно, тихо и он готов вот так просидеть вечность, просто смотреть исподлобья, как тадаши пишет что-то в телефоне. мягко встаёт, окунает пальцы в ворс ковра и открывает окно, вдыхая свежий воздух. ночь. дождь. ямагучи. дождь? - тадаши. парень медленно отрывает голову от мобильного, корпусом поворачиваясь к цукишиме. - кей? - у тебя зонт вчера сломался. ты зачем пришёл? тадаши щурит свои невероятные глаза недоверчиво, и толкает его в плечо. кея прошибает пот. ему повезло что это была другая рука. - я переживал, тупица. если бы родители не загрузили работой до полуночи, я пришёл бы сразу после тренировки. это его "тупица" звучит на манер кагеямы с хинатой, но цукишиму пробивает на улыбку одними уголками губ, сокрытую в полной темноте. ямагучи переживал. путы внутри больно сжимают лёгкие, перекручивают кишечник и грозятся переломить трахею. кею плохо от этого и хорошо в один момент. он чувствует, его тянет на дно. - не нужно было этого делать. тихо говорит цукишима, неодобрительно качая головой. но это снаружи, а внутри его ломает, выворачивая кости. он отделяет слабо дрожащей рукой мокрую прядь со лба ямагучи. - значит, заночуешь.