Мотыльки

1996 год

Теодор Нотт

Хогвартс

Библиотека не спала — она затаилась, выжидая. Древняя магия, въевшаяся в древесину стеллажей, казалось, сгустилась, стала осязаемой, будто тысячи фолиантов, оберегающих тайны мертвых колдунов, дышали в унисон с самим замком. Воздух, сухой и неподвижный, был пропитан запахами вековой пыли, чернильного орешка и тонким, почти призрачным ароматом оплывшего воска.​ Теодор любил эти часы. Единственное время, когда фамилия Нотт переставала быть тяжелым парадным плащом на его плечах. Здесь, в чернильной полутьме, он становился неотличим от других теней, безмолвным наблюдателем в царстве пергаментной тишины. Но в эту ночь покой был расколот.​ Из-за дальнего стеллажа доносились звуки — ритмичные, яростные, похожие на скрежет когтей гиппогрифа по брусчатке. Скрип пера. Резкий росчерк. И снова стук — перо вонзалось в чернильницу с такой силой, что стекло жалобно дребезжало. Теодор знал, кто это, еще до того, как неслышно скользнул за стеллаж с трактатами о ядовитых грибах. Лишь один человек во всем Хогвартсе вел войну с пергаментом с таким исступленным ожесточением, словно от исхода этой битвы зависела судьба мира.​ Гермиона Грейнджер сидела за столом, превращенным в бастион. Крепостные стены из фолиантов «Нумерология и грамматика» и «Продвинутое руноведение» отрезали ее от остальной вселенной. Ее волосы, обычно просто непослушные, сейчас напоминали грозовое облако, потрескивающее от статических разрядов ее собственной паники. Она что-то шептала — сбивчивый, лихорадочный речитатив, больше похожий на заклинание, чем на зубрежку.​ Тео прислонился плечом к книжному шкафу, скрестив руки на груди, и позволил себе мгновение просто наблюдать. Она была на грани. Это читалось в неестественно прямой спине, в побелевших костяшках пальцев, сжимавших перо так, что оно вот-вот треснет, в том, как она нервно заправила выбившуюся прядь за ухо, оставив на щеке чернильный след — боевую отметину.​ — Если будешь давить и дальше, — его тихий голос прорезал ватную тишину библиотеки, прозвучав оглушительно громко, — то проткнешь столешницу и начнешь конспектировать на полу.​ Гермиона не вздрогнула — она подскочила, словно от удара. Рука дернулась, и тяжелая бронзовая чернильница опрокинулась. Черная клякса хищно метнулась к ее безупречным конспектам.​ — Эванеско, — лениво произнес Тео, взмахнув палочкой прежде, чем первая капля коснулась пергамента. Чернила испарились без следа.​ Она замерла, тяжело дыша, ее огромные, воспаленные от бессонницы и отчаяния глаза метнулись к нему. В них на миг вспыхнула паника затравленного зверька, которая тут же сменилась узнаванием и… чем-то похожим на облегчение.​ — Тео, — выдохнула она, и имя прозвучало как выстрел. — Мерлин, нельзя же так подкрадываться. У меня сердце чуть не остановилось.​ — Учитывая количество бодрящих зелий в твоей крови, это было бы медицинским чудом, — он отделился от стеллажа и подошел ближе, отодвигая стул напротив. Ножка скрежетнула по камню. — Выглядишь так, словно сражалась с троллем.​ — Хуже, — она уронила лицо в ладони, и голос стал глухим, — я пытаюсь одолеть Законы Невозможности Трансфигурации Гэмпа. И я… я застряла. Не могу запомнить исключение для пятого принципа.​ — Грейнджер, — Тео сел, не сводя взгляда с ее макушки, — почти час ночи. Единственное исключение, которое тебе сейчас нужно знать, — это исключение твоего организма из списка живых, если ты немедленно не отправишься спать.​ Она резко вскинула голову, и в ее лихорадочно блестящих глазах не было ни капли смирения.​ — Я не могу. Ты не понимаешь. Скоро СОВ.​ — И? Ты знаешь программу лучше половины преподавателей. МакГонагалл, небось, сверяется с твоими эссе, прежде чем читать лекции.​ — Этого недостаточно! — ее голос сорвался на шепот, полный такой острой боли, что у Тео что-то неприятно сжалось в груди. — Тебе легко говорить. Ты — Нотт. Чистокровный. Наследник. Даже если ты провалишь все, у тебя будет место в этом мире. Твоя фамилия — твой щит. А я…​ Она осеклась, до боли закусив губу. Теодор молчал, изучая ее. Он всегда видел эту пропасть между ними, но редко когда она обозначала ее так беспощадно.​ — А ты? — тихо спросил он, побуждая ее закончить.​ — А я должна быть лучшей, — жестко выговорила она, глядя ему прямо в глаза. — Не просто хорошей. Не отличницей. Безупречной. Потому что для таких, как твой отец… или Малфой… любая моя ошибка — не просто ошибка. Это доказательство. Доказательство, что я здесь чужая. Что моя магия — случайность, кража, сбой системы. Я не могу позволить им оказаться правыми, Тео. Я не имею права на усталость.​ Ее слова повисли в воздухе, тяжелые и горькие, как дым пожарища. Тео почувствовал знакомый укол совести — тот самый, который он научился мастерски игнорировать в стенах Нотт-Мэнора. Но здесь, перед этой девочкой с чернильным шрамом на щеке, игнорировать его было невозможно.​ Он медленно протянул руку через стол, давая ей время отстраниться, но она не шелохнулась. Его пальцы накрыли ее ладонь. Несмотря на духоту, ее кожа была ледяной, и он ощутил мелкую, частую дрожь.​ — Посмотри на меня, — попросил он.​ Гермиона подняла взгляд.​ — Думаешь, магия измеряется оценками? Или родословными, вышитыми на гниющих гобеленах? — в его голосе прозвучала непривычная серьезность, лишенная малейшего сарказма. — Я знаю дюжину чистокровных идиотов, не способных отличить аконит от асфоделя, даже если от этого зависит их жизнь. Крэбб и Гойл чистокровны. Ты считаешь их эталоном?.​ Слабая, кривая ухмылка коснулась ее губ.​ — Нет.​ — Вот именно. То, что делает тебя волшебницей, Гермиона… это не оценки. Это то, как ты заставила замолчать Риту Скитер. То, как ты создала монеты для Отряда Дамблдора. Мерлин, не все семикурсники справляются с Протеевыми чарами. Это не зубрежка. Это… — он искал слово, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ее ладони, — это ярость. Твоя магия питается твоим упрямством. И ни один чистокровный сноб этого у тебя не отнимет.​ Она смотрела на их сплетенные руки — его, бледную, с длинными пальцами, и свою, испачканную чернилами, с коротко остриженными ногтями.​ — Ты умеешь находить слова, Теодор, — прошептала она. — Жаль, что так редко ими пользуешься.​ — Слова обесцениваются от частого употребления, — парировал он, чувствуя, как напряжение в ее плечах ослабевает. — Я просто экономный.​ Она тихо фыркнула, и для него этот звук стал победой.​ — Ты правда думаешь, что я справлюсь?​ — Грейнджер, я ставлю двадцать галлеонов на то, что ты получишь «Превосходно» по всем предметам. И даже по Прорицаниям бы получила, если бы не бросила этот цирк. Ты единственная, кто способен вывести Трелони из транса одной лишь силой своего скепсиса.​ — Я не вернусь на Прорицания, — она наконец высвободила руку, но в движении уже не было прежней судорожной резкости. — Пустая трата времени.​ — Согласен. Лучше потратить его на сон.​ — Я не могу, — снова начала она, и в голосе проскользнула тень паники, — мозг… он не отключается. Закрываю глаза и вижу руны, они просто плывут перед глазами.​ Теодор понимающе кивнул. Он знал это состояние, когда тишина в собственной голове страшнее любого крика.​ — Тогда не спи, — просто сказал он. — Просто перестань писать.​ Он потянулся к своей сумке и достал не учебник, а небольшой бумажный пакет.​ — Что это? — с подозрением спросила Гермиона.​ — Контрабанда, — он развернул пакет, и по библиотеке разнесся аромат булочек с корицей и засахаренных фиалок. — Я заметил, что тебя не было на ужине. Питаться знаниями похвально, но желудок, увы, не переваривает пергамент.​ Она смотрела на булочки так, словно он явил ей сокровища нации.​ — Ты… принес мне еду?​ — Я принес ее себе, — солгал он, не моргнув глазом. — Но готов поделиться, раз уж ты портишь мое мистическое уединение урчанием в животе.​ Она взяла булочку дрожащими пальцами, откусила, и Тео увидел, как чистое, детское блаженство разливается по ее измученному лицу.​ — М-м-м… она еще теплая.​ — Чары стазиса. Полезная штука, если знать, как применять их не только к зельям.​ Они ели в тишине, но это была уже другая тишина — не холодная и колючая, а уютная, общая. Свеча догорала, отбрасывая пляшущие тени на корешки древних книг.​ — Знаешь, — сказала Гермиона, стряхивая крошки, — иногда мне кажется, мы с тобой единственные нормальные люди в этом сумасшедшем доме.​ Теодор усмехнулся, опасно качнувшись на задних ножках стула.​ — Осторожнее, Грейнджер. Если кто-то услышит, как ты называешь сына Пожирателя смерти «нормальным», твой авторитет рухнет.​ — Брось, — отмахнулась она с неожиданной резкостью. — Все знают, что мы... друзья. И ты… ты видишь вещи.​ — Надеюсь, не нарглов? — Нет, — она посмотрела на него серьезно, изучающе, — ты видишь суть. Ты никогда не верил в чушь о чистоте крови, даже когда было выгодно молчать. Ты всегда наблюдал. И мне кажется, ты понимаешь одиночество лучше, чем кто-либо.​ Его улыбка увяла. Ножки стула с глухим стуком вернулись на пол. Она, как всегда, попала в самую точку, ее проницательность была даром и проклятием, от которого не спрячешься.​ — Одиночество — отличный собеседник, — сказал он, силясь придать голосу небрежность. — Никогда не лжет и не требует от тебя быть героем.​ — Или злодеем, — тихо добавила она.​ — Именно.​ Он смотрел на нее — растрепанную, уставшую девочку, которая несла на своих плечах мир, не желавший ее принимать, и почувствовал, как что-то треснуло в ледяной стене, которую он годами возводил вокруг себя. Это не было влюбленностью — он запрещал себе так думать. Это было узнавание. Узнавание родственной души.​ — Ладно, — резко сказал он, поднимаясь. — Перерыв окончен. Но вместо того чтобы терзать пятый закон Гэмпа, займемся чем-то более продуктивным.​ — Чем же? — в ее голосе прозвучало подозрение.​ — Теоретической дуэлью, — быстро добавил он, заметив, как ее рука скользнула к палочке. — Я задаю каверзный вопрос из тех, что любят экзаменаторы. Ты отвечаешь. Потом меняемся.​ В ее глазах вспыхнул азартный огонек — тот самый, что делал ее Гермионой Грейнджер.​ — Без учебников?​ — Только головы.​ — Ты проиграешь, Нотт. Я знаю наизусть даже сноски.​ — Посмотрим. Итак, — он сощурился, припоминая самые извращенные парадоксы из семейных архивов, — назови случаи, когда Фините Инкататем не сработает, но и не вызовет обратного магического всплеска.​ Она задумалась лишь на секунду.​ — Проклятия крови, артефактные привязки гоблинской работы и воздействие ядов высшей категории, уже вошедших в метаболизм.​ — Неплохо. Но неполно. Ты забыла клятвы на крови.​ — Это ритуальная магия, а не обычное заклинание!​ — В условии не было слова «обычное», — ухмыльнулся он. — Один — ноль в мою пользу. Твой ход.​ Они просидели так еще час, и вопросы становились все сложнее, а споры — жарче. Усталость отступила, вытесненная азартом интеллектуальной битвы. Они перебрасывались фактами и теориями, как зачарованными квоффлами. В этом не было привычной романтики, но была близость иного рода — танец умов, куда более интимный для них обоих, чем любые прикосновения.​ В какой-то момент, споря о природе времени, они замолчали, просто глядя друг на друга в дрожащем свете свечи. Гермиона раскраснелась, ее глаза сияли. Она была живой.​ — Спасибо, — вдруг сказала она совсем другим, тихим тоном. — За то, что… отвлек. Я, кажется, забыла, как дышать.​ Теодор пожал плечами, пряча непрошеное смущение.​ — Мне просто нравится видеть, как ты злишься, когда проигрываешь. Это забавно.​ — Я не проигрывала! — возмутилась она, но уже беззлобно, и посмотрела на часы. — Почти три. Пинс нас убьет.​ — Тогда нам пора исчезнуть.​ Они молча собрали книги. В холодном и пустом коридоре их шаги отдавались гулким эхом.​ — Тео, — она остановилась у поворота к гриффиндорской башне, — ты ведь… придешь завтра?​ Это был не просто вопрос о планах. Это был вопрос, состоится ли их тайная дуэль снова.​ Он одарил ее долгим, серьезным взглядом.​ — Куда я денусь? — ответил он. — Мне нужно отыграться за тот вопрос о свойствах драконьей крови.​ Она улыбнулась — устало, но по-настоящему счастливо.​ — Спокойной ночи, Тео.​ — Спокойной ночи, Гермиона.​ Он смотрел ей вслед, пока ее силуэт не растворился за портретом. В груди осталось странное, щемящее тепло — отголосок запаха ее чернил и случайного прикосновения к ледяным пальцам. Теодор развернулся и пошел в подземелья, чувствуя себя немного менее одиноким.​

1999 год

Гермиона Грейнджер

Лондон

Дом молчал, как затаившийся перед прыжком хищник. Сквозняк лениво шевелил край ковра, но прогнать тяжелое, душное напряжение, повисшее в воздухе, он был не в силах. Казалось, сами стены пропитались ожиданием чего-то неминуемого. Гермиона ощутила эту ауру еще до того, как увидела его. Знакомую, липкую волну самодовольства, просачивающуюся сквозь щели. Кормак. Он стоял в прихожей, заполняя собой все пространство, словно его эго требовало больше места, чем физическое тело. Одет с иголочки — мантия глубокого синего цвета, идеально уложенные волосы, ботинки, в которых можно было увидеть свое отражение. Но сейчас весь этот внешний лоск напоминал тонкую корку льда на грязной луже. Лицо МакЛаггена искажала не ярость, нет — брезгливость человека, чей безупречный план дал трещину из-за досадной мелочи. В руке он сжимал свернутую в трубку газету, костяшки пальцев побелели от напряжения, бумага жалобно хрустела. Мама стояла у стены, скрестив руки на груди, будто пытаясь стать невидимой, слиться с обоями. Ее тревожный взгляд метался между дочерью и незваным гостем. — Мама, оставишь нас, пожалуйста? — тихо, но с той сталью в голосе, которая не допускала возражений, произнесла Гермиона. — Нет, — так же тихо ответила та. — Все в порядке. Это… наш разговор. Пожалуйста. Мама колебалась лишь секунду. Бросив на Кормака взгляд, в котором смешались страх и первобытная материнская ненависть, она неохотно двинулась к лестнице. Но Гермиона знала: она не уйдет. Она замрет на верхней площадке, готовая коршуном броситься вниз при первом же звуке угрозы. В прихожей стало тихо. Они остались одни. Кормак сделал шаг вперед, бесцеремонно вторгаясь в ее личное пространство, и швырнул газету на столик. Та упала, развернувшись, и с третьей полосы на Гермиону ухмыльнулось ее собственное лицо, пока ветер на колдографии трепал полы ее пальто. — И как ты это объяснишь? — его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемого бешенства. Гермиона скользнула взглядом по заголовку, потом посмотрела ему в глаза. Внутри поднялась тяжелая, свинцовая волна усталости. — Мне нечего тебе объяснять, Кормак. Газеты живут сенсациями. Ты, как никто другой, должен это знать. — Не прикидывайся идиоткой, Грейнджер! — рявкнул он, и маска светского льва слетела, обнажив оскал. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Вся магическая Британия сейчас обсуждает твой чертов живот! И гадает, какой кретин к этому причастен. — Я не называла твоего имени, — холодно отрезала она. — Твоя драгоценная репутация в безопасности. — В безопасности?! — он хохотнул, зло и отрывисто. — Ты думаешь, Скитер остановится? Она перероет все грязное белье с упорством нюхлера. Она найдет свидетелей, поднимет архивы… Это вопрос времени! А у меня переговоры. Дядя Тибериус выбивает мне место в Визенгамоте. Мне нужна безупречная биография, карьера, а не скандал с… с этим! Он ткнул пальцем в сторону ее живота, словно указывая на постыдную болезнь. И в этот момент внутри Гермионы что-то щелкнуло. Там, где секунду назад была свинцовая усталость, вспыхнул огонь. Холодный, белый, ослепительный. Она вспомнила слова Тео. Его тихую боль. Его благородный уход. И с кристальной ясностью осознала: человек, стоящий перед ней, не стоит даже пыли с дорожных сапог Теодора Нотта. — С «этим»? — переспросила она, и голос ее стал пугающе тихим. — Ты говоришь о своем ребенке, Кормак. — Я говорю о проблеме! — он начал нервно расхаживать по тесной прихожей, заполняя ее своей суетой. — О проблеме, которую мы, как мне казалось, решили. Мы договорились! Ты умная ведьма, Гермиона. Самая умная, так ведь говорят? Я думал, ты понимаешь правила игры. Ошибки исправляют. Тихо. Без свидетелей. А ты… ты решила поиграть в святую мученицу? Или что это? Дешевый способ удержать меня? Он замер прямо перед ней, наклонившись так близко, что она почувствовала приторный запах мятных пастилок, смешанный с дорогим одеколоном. — Думаешь, если родишь, я растаю? Побегу за кольцом? — он презрительно скривил губы. — Ты просчиталась, милая. Я не женюсь на тебе только потому, что ты не умеешь пользоваться контрацептивными чарами. МакЛаггены не женятся на… таких, как ты. И уж точно не из-за этого. Удар был рассчитан точно — по больному, по происхождению, по гордости. Но он промахнулся. Кормак не знал одного: Гермиона Грейнджер давно переросла потребность в одобрении чистокровных снобов. Она выпрямилась. В своей простой домашней одежде, с небрежно заколотыми волосами, она вдруг стала казаться выше, значительнее его в этой щегольской мантии. — Вон, — сказала она. Кормак опешил. Моргнул, словно ему послышалось. — Что? — Вон из моего дома, — повторила она, и в голосе зазвенела сталь клинка, вынимаемого из ножен. — Ты пришел сюда, в дом моих родителей, чтобы оскорблять меня? Чтобы торговаться за жизнь, которая уже существует, как за бракованный товар? — Я пришел, чтобы вбить в твою голову хоть каплю здравого смысла! Ты рушишь не только мою жизнь, ты гробишь свою! Кому ты будешь нужна? Мать-одиночка, героиня войны с ребенком на руках? Твой Нотт уже сбежал во Францию, как только пронюхал, во что вляпался. Думала, он вернется к тебе такой? Он аристократ, Грейнджер. А они брезгливы. Имя Тео стало искрой, упавшей в бочку с порохом. Плотина, сдерживающая хаос внутри нее, рухнула. Это не было обычным гневом. Это был удар тока в тысячи вольт, прошивший тело от макушки до пят. Магия в ее крови вскипела — горячая, дикая, первобытная. Как тогда, в одиннадцать лет, когда соседский мальчишка оторвал голову ее кукле, и в гостиной взорвались все лампочки. Только сейчас это было страшнее. Комнату наполнил низкий, вибрирующий гул, от которого заныли зубы. Зеркало в прихожей покрылось паутиной трещин, словно от удара невидимого кулака. Хрустальная ваза на столике лопнула, осыпав «Пророк» дождем сверкающих осколков. Оконные рамы задребезжали в своих пазах, воздух сгустился, стал плотным, запахло озоном и надвигающейся грозой. Эта сила не подчинялась ей — она защищала ее. Защищала ту жизнь, что теплилась внутри, отвечая на ярость матери сокрушительной мощью. Кормак шарахнулся назад, вжимаясь в дверь. Его глаза расширились от животного ужаса. Он увидел перед собой не просто разгневанную женщину. Он увидел стихию. — Не смей, — прошипела она, и голос ее звучал как скрежет камней. Палочка оказалась в ее руке мгновенно — движение, отточенное в боях, но теперь напитанное этой новой, страшной силой. Острие уперлось Кормаку в горло, вдавив узел галстука в кадык. — Не смей произносить его имя своим поганым ртом. Ты не стоишь и его мизинца. Глаза Кормака полезли на лоб. Он попытался вжаться в дверь еще сильнее, слиться с древесиной. — Ты… ты не посмеешь. Нападение на… — На кого? На труса? На ничтожество, которое боится ответственности больше, чем Волан-де-Морта? — с кончика ее палочки срывались яростные искры. — Ты думаешь, я оставила ребенка ради тебя? Ради твоей жалкой фамилии? Да я скорее назову его Живоглотом, чем МакЛаггеном! Я оставила его, потому что это моя жизнь. Мой выбор. И моя ответственность. Слово, значение которого тебе, очевидно, незнакомо. — Грейнджер, успокойся, — просипел он, поднимая дрожащие руки в примирительном жесте. — Ты просто не понимаешь… — Силенцио! — рявкнула она. Звук исчез, как отрезанный ножом. Рот Кормака открывался, лицо налилось кровью от натуги, вены на шее вздулись, но тишина оставалась абсолютной. Он хватал воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. — Слушай меня внимательно, Кормак, — сказала она, наклоняясь к самому его лицу. Ее глаза горели холодным, безжалостным огнем. — Я не хочу от тебя ничего. Ни кната, ни имени, ни участия. Для этого ребенка тебя не существует. Ты — просто биологическая погрешность. Но если ты еще раз появишься на моем пороге… если попытаешься угрожать или давить… я уничтожу тебя. Не магией. Я уничтожу тебя правдой. Я сама пойду к Скитер. Я расскажу все. Как ты предлагал мне избавиться от ребенка ради кресла в Визенгамоте. Как ты трясся от страха перед дядюшкой. Весь магический мир узнает, какой ты мелочный трус. Поверь, твоя карьера закончится быстрее, чем ты успеешь сказать «снитч». Она видела ужас в его глазах. Он поверил. Взмах палочкой — и дверь за его спиной распахнулась, впуская в душную прихожую ледяной ветер. — Убирайся. И молись, чтобы наш ребенок не унаследовал от тебя ничего, кроме цвета глаз. Она сняла заклятие немоты. Кормак вывалился на крыльцо, спотыкаясь на ровном месте. Он тяжело хрипел, хватаясь за горло. На секунду обернулся, пытаясь собрать жалкие остатки достоинства, скривил лицо в гримасе ненависти, но, встретившись с ее взглядом, сдулся, как проколотый шар. Развернулся и быстро, почти бегом, устремился к воротам, прочь от этого дома, прочь от ведьмы, которая оказалась страшнее любого темного мага. Гермиона стояла в дверях, пока его силуэт не скрылся за поворотом. Ветер бил в лицо, трепал одежду, но холода она не чувствовала. Внутри все еще бушевал пожар. Она захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной. Ноги подкосились. Медленно, по стенке, она сползла на пол, обхватив колени руками. Тело затрясло — запоздалый откат адреналина. — Гермиона? Мама сбежала по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Она молча села рядом на пол и крепко обняла дочь, прижимая к себе, как в детстве. — Я прогнала его, — прошептала Гермиона, уткнувшись в родное плечо. — Я сожгла все мосты. — Ты просто навела порядок, милая, — мягко ответила мама, гладя ее по спутанным волосам. — Ты вынесла мусор. Гермиона издала странный звук — то ли всхлип, то ли смешок. — Теперь точно все. Я одна. — Ты никогда не будешь одна, — твердо сказала мама. — И он… — ее ладонь накрыла руку Гермионы, лежащую на животе, — он тоже не один. Там, внутри, было тихо. Но это была не пугающая тишина пустоты. Это была тишина ожидания. Дышать стало легче.

1995 год

Гермиона Грейнджер

Хогвартс

У финала учебного года всегда был свой, особенный привкус — смесь пьянящей свободы, цветочной пыльцы и тревожного предвкушения. Но в этом июне воздух над Хогвартсом горчил. Он пах не летом, а прощанием, больше похожим на бегство с поля боя. Тень смерти Седрика Диггори висела над замком незримым, но тяжелым саваном, приглушая смех и делая солнечный свет бледным, словно пропущенным через закопченное стекло.​ Студенты Дурмстранга уже поднимались на борт своего мрачного корабля, покачивающегося на чернильной глади озера. Паруса, цвета крови и ночи, тяжело вздымались, словно легкие гигантского морского зверя, готового вновь уйти в бездну. На берегу царила суета, но странно приглушенная, нервная, лишенная обычной школьной безалаберности.​​ Гермиона стояла чуть поодаль от основной толпы, плотнее кутаясь в мантию от пронизывающего ветра. Рядом с ней возвышалась массивная фигура в меховом плаще, закрывающая собой полнеба.​ — Ты будешь мне писать? — спросил Виктор. Его голос был гулким, рокочущим, английские слова перекатывались в нем с трудом, как валуны в горном потоке. Он смотрел на нее из-под густых бровей не как на «подружку Гарри Поттера» или «заучку», а как на чудо, которое он все еще не мог до конца осознать. От этого взгляда ей становилось одновременно тепло и нестерпимо стыдно.​ Гермиона подняла голову. Виктор Крам. Чемпион, герой, человек, который выбрал ее, когда никто другой даже не смотрел в ее сторону. Он был… правильным. Надежным и несокрушимым, как крепостная стена старого замка. С ним не нужно было гадать, что скрывается за полуулыбкой. С ним не нужно было расшифровывать паузы, искать двойное дно в сарказме.​ — Конечно, — ответила она, стараясь вложить в улыбку все тепло, на которое была способна в этот стылый день. — Я обещаю.​ — Герм-о-нина, — он произнес ее имя на свой лад, мягко и немного неуклюже, словно пробовал на вкус сложное, редкое заклинание. — Я никогда не встречал такой девушки. Ты видишь меня. Виктора.​​ Это было правдой. Ей нравился Виктор. Но нравился так, как нравится теплая шерстяная мантия в промозглый ноябрьский вечер. Уютно. Безопасно. Но сердце не сбивалось с ритма, когда он подходил ближе.​ Пока он говорил, пока его большая, мозолистая ладонь нерешительно искала ее руку, взгляд Гермионы предательски скользнул в сторону. Она искала не рыжую макушку Рона и не вечно взлохмаченные волосы Гарри. Она искала в пестрой толпе темные кудри и знакомый насмешливый прищур.​ — Я буду скучать, — просто сказал Виктор.​ Он шагнул к ней, склонился. Его губы коснулись ее щеки — осторожно, трепетно, почти благоговейно. От него пахло снегом, соленым морем и дубленой кожей. Это был не поцелуй-требование, а поцелуй-просьба.​​ И в этот самый момент, когда щека Гермионы горела от его прикосновения, она нашла того, кого искала.​ Теодор Нотт стоял возле гигантской небесно-голубой кареты Шармбатона. И он был не один.​ Рядом с ним, сияя недосягаемым совершенством, стояла Вивьен Дюбуа. Ее светлые волосы струились по плечам жидким золотом, форма сидела безупречно, подчеркивая каждую линию. Она что-то говорила Теодору, быстро, оживленно жестикулируя тонкими руками, и ее смех долетал до Гермионы перезвоном серебряных колокольчиков.​ Гермиона замерла, словно превратилась в статую. Виктор отстранился, заглядывая ей в лицо, ища там ответ, но она смотрела сквозь него, сквозь пространство и время.​ Теодор улыбался. Не той кривой, ядовитой ухмылкой, которую он бросил ей у Больничного крыла. Это была… другая улыбка. Вежливая, чуть смущенная, но теплая. Вивьен потянулась к нему и легким, пугающе собственническим движением поправила воротник его мантии. Кончики ее пальцев коснулись его шеи, задержавшись на мгновение дольше, чем требовали приличия.​ У Гермионы перехватило дыхание. Словно кто-то невидимый сжал ее легкие ледяной рукой, выдавив весь воздух.​ И тут, словно почувствовав этот чужой, тяжелый и отчаянный взгляд спиной, Теодор повернул голову.​ Их взгляды встретились. Через головы сотен студентов, через прощальный гомон толпы, через пропасть недосказанности, разверзшуюся между ними.​ Время замерло, споткнулось. Виктор все еще держал ее руку, его тепло было реальным, осязаемым и близким. А там, далеко, стоял Теодор, и рука красивой француженки все еще лежала на его плече, как печать принадлежности.​ В его глазах не было ревности. Не было злости. Там была пустая, непроницаемая стеклянная стена. Он смотрел на то, как Виктор стоит рядом с ней, как он только что целовал ее, и ни один мускул на его лице не дрогнул. Он увидел ее выбор. Или то, что он посчитал ее выбором.​ — Герм-о-нина? — позвал Виктор, почувствовав, как судорожно напряглись ее пальцы в его ладони.​ Она моргнула, с физическим усилием разрывая этот зрительный контакт, словно выдергивая из сердца зазубренную стрелу. Это было больно.​ — Все… в порядке, — прошептала она, поворачиваясь к Краму, но голос ее звучал глухо.​ Теодор уже отвернулся. Он что-то сказал Вивьен, и та снова рассмеялась, кокетливо запрокинув голову.​ — Ты особенная, — повторил Виктор, крепче сжимая ее руку, словно боясь, что она исчезнет.​ «Я стою здесь с тобой, но смотрю на него, — подумала Гермиона с горьким, едким отчаянием. — Я ужасный человек, Виктор».​ Но она промолчала. Она лишь улыбнулась ему в ответ — вымученной, ломкой улыбкой, чувствуя себя предательницей.​ Корабль Дурмстранга начал погружение, бурля черной водой. Карета Шармбатона, запряженная гигантскими крылатыми конями, с грохотом взмыла в небо, унося с собой ту, что заставила Теодора Нотта улыбаться так тепло.​ А Гермиона осталась на земле. Застрявшая между тем, кто был готов ради нее на все, и тем, кто, казалось, не был готов ради нее ни на что.​

1999 год

Теодор Нотт

Париж

Дождь барабанил по черепичным крышам Парижа с настойчивостью метронома, размывая вид из окна в акварель серых и глубоких синих тонов. Теодор сидел за письменным столом, но привычного хаоса скомканных черновиков больше не было. Поверхность красного дерева была идеально пустой, за исключением одного листа, на котором уже успели высохнуть чернила.​ Он перечитал написанное. Почерк был твердым, без дрожи и лишних завитков.​

«Гермиона,

Вот копии трактатов по связывающим рунам, которые тебе могут пригодиться. Возможно, это даст ключ к твоим исследованиям. Не пытайся проглотить всё за одну ночь. Твой мозг — твоё главное оружие, не стоит затуплять его хронической бессонницей.

Если тебе что-то понадобится — редкие ингредиенты, книги, которые невозможно достать в чопорном Лондоне, или просто совет — дай мне знать. Я здесь.

Береги себя. Т.»

Он аккуратно, уголок к уголку, свернул пергамент. Никаких драм. Никаких завуалированных намеков на разбитое сердце или горьких упреков. Это было письмо друга. Заботливого, надежного, но строго соблюдающего дистанцию.​ Теодор откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, чувствуя тяжесть принятого решения. Он провел колоссальную внутреннюю работу, перекраивая собственную душу, как портной перешивает старую мантию под новую фигуру. Он убедил себя, что этот порядок вещей — единственно верный. Гермиона Грейнджер была частью его скелета. Отказаться от неё было бы равносильно ампутации. Он не собирался калечить себя.​ Но он изменил природу этой связи. Он загнал свою влюбленность, свою болезненную, тягучую ревность в самый темный угол подсознания, запер на тяжелый засов и проглотил ключ. Теперь он называл это «ответственностью». Он будет ее другом. Опорой, если потребуется. Но он больше не будет ее тенью, вечно ждущей, когда на него упадет случайный луч света.​ Он убеждал себя, что любит ее. Искренне. Но так, как любят сестру или боевого товарища, с которым прошел через ад. Без права собственности. Это была безопасная любовь. Любовь, которая не требует взаимности, а значит, не способна убить.​ Привязав письмо к лапе неясыти, он распахнул окно. Птица ухнула и растворилась в парижском дожде. Теодор смотрел ей вслед, чувствуя странное, холодное удовлетворение. Он контролировал ситуацию. Впервые за долгие годы он не был жертвой обстоятельств или чужих решений.​ В дверь постучали. Коротко, уверенно, по-хозяйски.​ Теодор не вздрогнул. Он знал, кто там, и, что важнее, он хотел открыть эту дверь.​ Вивьен стояла на пороге, и даже парижская непогода не смела ее испортить. Мокрый плащ облегал фигуру, капли воды сверкали на светлых волосах подобно бриллиантам, но в осанке была та же горделивая прямота, что зацепила его еще в Хогвартсе. Она не съежилась от сырости — она принимала ее как равную.​ — Я собиралась сказать, что ненавижу этот город в марте, но потом вспомнила, что у тебя есть камин и приличное вино, — заявила она вместо приветствия, переступая порог.​ Тео рассмеялся. Легко, без привычной горечи.​ — Прагматичный подход, мадемуазель Дюбуа.​ — Жизненный опыт, мсье Нотт.​ Он помог ей снять плащ, и его руки задержались на ее плечах на долю секунды дольше, чем требовала вежливость. Вдохнув запах ее духов — жасмин и горький миндаль — он почувствовал, как внутри разливается ровное тепло. Не то сжигающее, тревожное пламя, что вспыхивало рядом с Гермионой. А уютное тепло очага, у которого хочется греться всю жизнь.​ — Как прошел семейный совет? — спросил он, вешая плащ. — Тебя снова пытались выдать замуж за троюродного кузена министра?​ Вивьен прошла в гостиную, на ходу поправляя прическу перед зеркалом.​ — Хуже. Отец намекнул, что если я не определюсь с выбором до лета, он сам назначит дату помолвки. Он считает, мои «игры в независимость» затянулись.​ Теодор прислонился к дверному косяку, скрестив руки. Он смотрел на нее — красивую, умную, живую женщину, которая сражалась за право быть собой не менее яростно, чем он сам.​ — И?​ Вивьен обернулась. В ее серых глазах усталость мешалась с решимостью.​ — Я сказала ему, что мой выбор уже сделан. Но он требует… подтверждения. Не слов, Тео. Действий. Он хочет видеть, что это не блажь, а реальность.​ Она замолчала, внимательно глядя на него. В воздухе повис немой вопрос. Она ждала. Не требовала, не давила — просто ждала, хватит ли у него духа.​ Теодор почувствовал, как в нем поднимается холодная волна уверенности. Он устал быть «бедным мальчиком», которого жизнь бьет наотмашь. Устал быть второстепенным персонажем в чужой трагедии.​ — Подтверждения, — медленно повторил он.​ Подойдя к столу, он выдвинул ящик и достал маленькую бархатную коробочку. Не кольцо. Пока нет. Старинная брошь из гоблинского серебра — реликвия Бёрков, не Ноттов. Вещь матери. То немногое, что не было запятнано темной магией отца.​ Вивьен следила за ним, приподняв бровь.​ — Тео?​ Он подошел вплотную.​ — Я не буду играть в эти игры с твоим отцом, Вивьен. Я не собираюсь быть пешкой в его политических пасьянсах. Но я хочу быть с тобой. И если для этого нужно обозначить территорию перед твоей родней — я это сделаю. Он вложил коробочку в ее ладонь.​ — Это принадлежало моей матери. Это единственное чистое, что у меня осталось от прошлого. Я хочу, чтобы это было у тебя. Как… залог. Как обещание, что я здесь не временно.​ Вивьен открыла коробочку. Глаза ее расширились.​ — Ты понимаешь, что это значит? — тихо спросила она. — Если я надену это на следующий прием… это будет декларация. Пути назад не будет.​ — Я знаю, — твердо ответил он. — Я сжег мосты, Вивьен. Я больше не оглядываюсь.​ Она сжала коробочку, словно боясь, что та растворится в воздухе.​ — А как же Лондон? — спросила она прямо. В этом была вся Вивьен — она не боялась бить в больное место. — Как же Грейнджер? Я видела, ты снова отправил письмо.​ Теодор не отвел взгляда.​ — Да, я отправил письмо. И отправлю еще сотню, если понадобится. Гермиона — мой друг. Она проходит через сложный этап, и я буду поддерживать ее, пока она мне позволяет. Я не бросаю своих друзей, Вивьен. Он сделал шаг, сокращая дистанцию до минимума.​ — Но есть разница между прошлым и будущим. Я люблю ее как сестру, как часть своего детства. Я беспокоюсь за нее. Но я не хочу прожить с ней жизнь. Я не хочу быть частью ее драмы, ее вечной войны. Я хочу… — он коснулся щеки Вивьен, — я хочу быть здесь. С тобой. Строить что-то свое. Свое, понимаешь? Без тени Волан-де-Морта, без шрамов, без жертвенности. Я хочу быть счастливым. Эгоистично и просто. С тобой я чувствую себя живым, а не выжившим.​ В глазах Вивьен блеснули слезы, но губы тронула улыбка.​ — Ты чертовски убедителен, когда перестаешь жалеть себя, Нотт.​ — Я учусь у лучших, — он наклонился к ней. — Я выбираю тебя, Вивьен. Каждый гребаный день. И я не позволю ни твоему отцу, ни моим призракам это испортить.​ Она потянулась к нему и поцеловала. Это был не тот осторожный, «исцеляющий» поцелуй, что раньше. В нем была страсть, право собственности и обещание. Она целовала его так, словно ставила на нем свою метку, и Теодор отвечал ей тем же. Его руки скользнули по ее талии, притягивая ближе, уничтожая последние миллиметры пустоты. Тело отозвалось на нее — не из отчаяния, а из чистого, жадного желания.​ — Подожди, — Вивьен мягко отстранилась, уперевшись ладонями в его грудь. Дыхание сбилось, но взгляд оставался пугающе ясным. — Прежде чем мы… продолжим. Я должна сказать кое-что. Это важно.​ Теодор замер, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Он убрал прядь волос с ее лица.​ — Что-то, что заставит меня забрать свои слова обратно?​ — Надеюсь, нет. Но это может все усложнить. — Она глубоко вдохнула. — Отец уезжает. Большая дипломатическая миссия в Латинскую Америку. Он будет торговаться об экспорте.​ — Звучит как отличная новость, — усмехнулся Тео. — Чем дальше он от Парижа, тем крепче мой сон.​ — Он уезжает в середине апреля и вернется в июле, — продолжила Вивьен, пропустив шутку. — Но перед отъездом он устраивает закрытый прием. Для «своих»… и для полезных. Он хочет видеть тебя там, Теодор. Хочет «оценить потенциал», как он выразился.​ Теодор напрягся. Встреча с министром Дюбуа на его территории означала войти в логово льва. Или змеи.​ — Он хочет официального знакомства?​ — Он хочет понять, стоишь ли ты риска. — Вивьен смотрела прямо. — Он знает твою фамилию, знает историю твоего отца. Для него ты — темная лошадка. Опасный британский элемент. Если ты придешь со мной, если выдержишь его допрос… это будет сигнал для всех. Мы станем парой не только в университетских коридорах, но и в высшем свете. Это свяжет нас, Тео. Крепче любых Непреложных Обетов.​ Она замолчала, давая ему почувствовать вес слов. Это был уже не роман. Это была политика. Шаг в тот самый мир интриг, от которого он бежал.​ Теодор посмотрел на брошь в ее руке. Серебряная змея, кусающая свой хвост — символ вечности.​ — Значит, у нас есть время до апреля, чтобы подготовиться к битве, — медленно произнес он. — Я не боюсь твоего отца, Вивьен. Я вырос в доме, где за ужином обсуждали пытки магглов. Светские рауты меня не пугают.​ — Ты его не знаешь, — покачала головой она. — Он не кидается проклятиями. Он убивает вежливой улыбкой и отказом. Он может уничтожить твою репутацию во Франции одним росчерком пера.​ — Пусть попробует, — в голосе Тео зазвенел холодный азарт. — Я Нотт. Мы выживали веками не потому, что были милыми. Мы умеем играть в долгую. И если приз в этой игре — ты… — он снова притянул ее к себе, — то я ставлю на кон все.​ Вивьен смотрела на него со смесью восхищения и тревоги.​ — Ты сумасшедший, — прошептала она. — Ты понимаешь, что ввязываешься в войну?​ — Я на войне с рождения, Вив. Просто теперь я наконец-то выбрал сторону, за которую хочу сражаться.​ Он поцеловал ее в висок, вдыхая аромат волос.​ — Июль. Значит, у нас будет целая весна без его надзора. Три месяца свободы.​ — Если переживем прием, — заметила она, но уже улыбалась.​ — Переживем. Я надену свой лучший парадный костюм и буду очарователен до тошноты. Твой отец еще умолять будет, чтобы я на тебе женился.​ Она ткнула его кулаком в бок, рассмеявшись. Напряжение отступило, уступая место легкости и желанию. Угроза была реальной, но где-то там, в будущем. А здесь, в полутьме, под шум дождя, были только они.​ — Ты слишком самонадеян, англичанин, — прошептала она.​ — Я просто знаю себе цену. И твою тоже.​ — Докажи, — выдохнула она, и ее требование повисло в воздухе не вызовом, а приглашением.​ — С удовольствием.​ Он поцеловал ее — глубоко, неторопливо, смакуя каждый оттенок ее вкуса: миндаль, мяту и опасную горчинку ее духов. Карты были раскрыты, угрозы названы, выбор сделан. Больше не было недосказанности, не было препятствий. Только Париж, дождь за окном и женщина, которая хотела его здесь и сейчас.​ — Идем, — прошептал он ей в губы, чувствуя, как ее пульс бьется о его ладонь. — Я хочу доказать, что настроен серьезно.​ Она рассмеялась — низким, грудным, вибрирующим смехом, от которого по его позвоночнику пробежала горячая волна мурашек.​ — Ты уже доказал, Теодор.​ В спальне царил полумрак, но Тео не стал задергивать тяжелые бархатные шторы. Свет парижских фонарей, преломленный дождем, падал на кровать, превращая простыни в серебристое море, очерчивая контуры их тел. Когда он расстегивал пуговицы на ее платье, его пальцы не дрожали. Снимая с нее шелк и кружево, он любовался. Изучал взглядом и прикосновениями каждый изгиб, каждую родинку, каждый шрам, если бы он был. Он изучал ее не как замену утраченному, а как новую, неизведанную карту мира, которую ему предстояло открыть.​ Его губы скользнули по ее ключице, спускаясь ниже. Кожа Вивьен была горячей, отзывчивой. Она выгнулась навстречу, ее руки зарылись в его волосы, притягивая, требуя. Она была острой, яркой, требовательной. Ее страсть была земной, властной, лишенной надрывной, жертвенной святости.​ И все же… В тот момент, когда их дыхание смешалось, когда границы тел стерлись в горячей темноте, непрошеная, предательская мысль кольнула его подсознание. Тонкая, как игла.​ Не те руки. Это было мгновенное вспышка. Ощущение, что кожа под его пальцами слишком гладкая, слишком идеальная. Что запах слишком сложный, слишком изысканный. Теодор стиснул зубы и загнал эту мысль обратно, в самую глубокую, самую черную яму своей памяти. Он усилил напор, целуя Вивьен жестче, отчаяннее, заставляя ее вскрикнуть, заставляя реальность вытеснить фантомы. Он был здесь. С живой, реальной женщиной, которая выбрала его. И он будет принадлежать ей, черт возьми. Целиком. Даже если для этого придется вырезать часть собственной души.​ В эту ночь Теодор Нотт перестал быть мальчиком, ждущим у окна чуда. Он стал мужчиной, который задернул шторы и повернулся лицом к своей жизни.​ Гермиона Грейнджер останется в его сердце навсегда — как старый шрам, ноющий в непогоду, как забытая мелодия, как фундамент разрушенного дома. Он будет писать ей. Будет волноваться. Будет готов убить любого, кто ее обидит.​ Но он больше не будет жить ее жизнью.​ Он выбрал свою. И засыпая под утро рядом с Вивьен, чувствуя мерный ритм ее сердца под своей ладонью, вдыхая запах ее волос, он впервые за долгие годы знал, что завтра проснется не с сосущим чувством потери, а с тяжелым, весомым чувством обладания.​ И пусть где-то на краю сознания все еще бродит призрак с каштановыми кудрями — он научится с этим жить. Он научится быть счастливым. Назло всему. Даже назло самому себе.