Мотыльки

1997 год

Гермиона Грейнджер

Нора

Воздух в «Норе» звенел и вибрировал от жизни. Он был соткан из суеты, смеха и жарких споров о цвете салфеток — из всего того, что должно было означать нормальность. Но для Гермионы этот шум был лишь тонкой театральной декорацией, натянутой над зияющей бездной. Любая попытка улыбнуться или поучаствовать в предсвадебной кутерьме Билла и Флёр казалась предательством по отношению к той тишине, что поселилась у неё внутри. Прошёл почти месяц с той ночи, когда Астрономическая башня стала последним рубежом павшего мира. Месяц, как мёртв был Дамблдор. Месяц, как реальность раскололась на «до» и «после». И месяц, как Теодор Нотт, потеряв отца, оказался выброшенным на берег в полном одиночестве. Его присутствие в «Норе» было самым странным и невозможным явлением в этой новой, искажённой вселенной — тихий, мрачный диссонанс в шумной гриффиндорской симфонии. Слизеринец в сердце врага, он стал почти невидимым, превратившись в собственную тень. Он помогал мистеру Уизли с маггловским автомобилем, молча подавая инструменты, и двигался по дому так, будто старался не соприкасаться с воздухом. Он был призраком, которому больше некуда было идти, и Уизли, со свойственным им великодушием, делали вид, что не замечают его призрачности. Гермиона нашла его там, где и ожидала — в тихом, заброшенном углу, служившем Артуру Уизли одновременно и сараем, и теплицей. Среди скелетов старых радиоприёмников и связок бесполезных штепселей он казался ещё одной сломанной вещью. Он сидел на перевёрнутом ящике, и его плечи были опущены под тяжестью, которую никто в этом доме, полном жизни, не мог до конца измерить. Она замерла на пороге, не решаясь войти и нарушить хрупкое уединение, которое он выстроил вокруг себя. Внутри пахло влажной землёй, озоном от умершей техники и чем-то неуловимо сладким — увядающими в забытых горшках цветами. Свет, пробиваясь сквозь мутные стёкла, выхватывал из полумрака его фигуру, сосредоточенно перебиравшую в руках какой-то сложный, покрытый ржавчиной механизм. — Что это? — её голос прозвучал тише, чем она намеревалась, но он всё равно услышал. Тео не вздрогнул. Он лишь медленно, словно с неимоверным усилием, оторвал взгляд от железки в своих руках и поднял голову. Тени под его глазами казались не синяками от усталости, а глубокими впадинами, прочерченными на лице резцом скульптора. Они заострили его черты, состарив на несколько лет. Но стеклянная пустота, что ледяной коркой сковывала его взгляд в первые дни, исчезла. Теперь в тёмных глазах была обретённая резкость, но не теплота — лишь сфокусированная чернота. — Понятия не имею, — его голос, пропитанный пылью и долгим молчанием, проскрипел, словно несмазанный механизм. Гермиона с опозданием поняла, что не слышала его почти месяц. — Мистер Уизли назвал это… «свеча зажигания». Думаю, он и сам не догадывается, для чего она нужна, но твердит, что в ней кроется «искра жизни». Какая ирония. Она беззвучно опустилась на соседний ящик, пропахший сыростью и машинным маслом. Пальцы Теодора, испачканные в смазке, машинально тёрли холодный, гладкий металл, будто пытаясь высечь из него тепло или почувствовать хоть что-то. — Прошёл почти месяц, — тихо произнесла она. — Я знаю. — Он с тихим стуком положил деталь на пыльный подоконник, потревожив серую пелену, что тут же взвилась в луче света, как маленький призрак. — Я пытался вспомнить. Последние слова отца. Там было что-то важное, что он должен был сказать. Но не могу. В памяти только… въедливый запах зелий и его вечное, всепоглощающее разочарование. А потом… просто ничего. Один вечер вырвал из его жизни всё: отца, незримую опору в лице директора и хрупкую веру в завтрашний день, оставив после себя лишь эту оглушающую тишину. — Тео… — Знаешь, что самое жуткое? — перебил он, не отрывая взгляда от пыльного окна, за которым начинал угасать день. — Я ничего не почувствовал. В тот миг… просто вакуум. Словно из меня разом выкачали весь воздух. Он был ужасным человеком, Гермиона. Жестоким, холодным фанатиком, и я ненавидел всё, во что он верил. Но он был моим отцом. Единственным родным человеком, который у меня был. А теперь… — он издал короткий, горький смешок, лишённый веселья, — теперь я один. Сердце Гермионы сжалось так болезненно, что на миг перехватило дыхание. Вся логика, вся осторожность, все невидимые барьеры, выстроенные между их мирами, кричали ей оставаться на месте. Но инстинкт оказался сильнее. Она подвинулась ближе, так близко, что их колени соприкоснулись, и тепло его тела через тонкую ткань джинсов обожгло её кожу. Не анализируя, не думая о последствиях, она просто обняла его. Неуклюже, отчаянно, словно пытаясь удержать его от падения в ту самую пустоту, о которой он говорил. На одну долгую, оглушительную секунду он замер, превратившись в камень. Она почувствовала, как под её ладонями взбугрились напряжённые мышцы спины. А потом он медленно, с дрожащим, рваным выдохом, который она ощутила каждой клеткой, обмяк в её руках. Его голова тяжело опустилась ей на плечо, и он наконец позволил себе дышать. Глубоко, прерывисто, как человек, который слишком долго пробыл под водой и едва не захлебнулся. Она вдохнула запах его свитера — не дорогого парфюма, а чего-то простого, настоящего: древесного дыма, старых книг и озона. Запах его самого, его одиночества. — Ты не один, — прошептала она ему в волосы, и её собственный голос предательски дрогнул. — У тебя есть я. Всегда буду. Он не ответил. Просто молчал, уткнувшись лицом в изгиб её шеи, и это молчание было исповедью. Впервые за этот бесконечный месяц он не был один на один со своим горем. Впервые кто-то не смотрел на него с жалостью или подозрением, а просто был рядом, разделяя оглушающую тишину. Прошла минута, а может, и целая вечность, прежде чем он медленно, почти неохотно отстранился. Пространство между ними мгновенно заполнилось неловкостью — густой, тяжёлой, почти осязаемой. Он не смотрел на неё, его взгляд был прикован к пыльному бетонному полу, словно он стыдился своей минутной слабости. — Спасибо, — произнёс Тео так тихо, что это было едва громче шёпота. Гермиона сглотнула, отчаянно пытаясь вернуть самообладание. Ей нужно было что-то сказать, что-то сделать, чтобы развеять эту давящую скорбь и не дать ему снова замкнуться. Найти что-то светлое, что-то живое, что могло бы стать их спасательным кругом. — Знаешь, — начала она, отчаянно цепляясь за первую попавшуюся мысль, лишь бы заполнить повисшую тишину чем-то осмысленным, — глядя на всю эту суету перед свадьбой… — она кивнула в сторону дома, откуда доносился приглушённый смех Джинни. — Я иногда думаю… Ты когда-нибудь хотел бы чего-то подобного? Она тут же пожалела о своём вопросе, осознав, насколько он бестактен. — Не такого сумасшедшего дома, конечно, — поспешно добавила она с вымученной улыбкой, — а… ну, в принципе. Свадьбу. Жениться. Тео поднял на неё удивлённый взгляд, в котором смешалось недоумение и что-то ещё, неуловимо-печальное. Он снова взял в руки холодную свечу зажигания, вертя её в пальцах, словно маленький талисман. — Я? — он горько усмехнулся. Его слова были пропитаны ядом, но она слышала под ним лишь застарелую боль. — От наследника рода Ноттов ожидали не свадьбы, а сделки. Выгодной партии, слияния капиталов… Всю жизнь мне говорили, чего я должен хотеть. Какую женщину выбрать, какие взгляды разделять. Я ненавидел это. А теперь… — он сделал паузу, и его голос стал глуше, — …теперь меня некому упрекнуть в ошибках. Никто не ждёт от меня ничего. И эта свобода… она душит. Что-то внутри тянет, не даёт дышать. Словно стоишь посреди пустого поля, и нет ни одной дороги. Не знаешь, куда идти. Чего хотеть, — он перевёл на неё острый, внимательный взгляд. — А ты? Уверен, у Гермионы Грейнджер есть план и на этот счёт. Расписанный на пергаменте и скреплённый как минимум тремя печатями. С его уст это прозвучало почти ласково. И в этом была странная близость, отличная от той, что связывала её с Гарри или Роном. С ними она всегда была частью трио, функцией, мозгом операции. С Тео она, казалось, была просто собой. — Плана нет, — честно призналась она, и её щеки тронул лёгкий румянец. — Только… мечта. Совершенно нелогичная и непрактичная. — Расскажи, — попросил он, и в его голосе прозвучал неподдельный, тихий интерес. Он отложил деталь и полностью повернулся к ней. — Ну… — она замялась, — я бы хотела что-то тихое. Совсем простое. В маленькой, старой часовне у побережья в Корнуолле. Там женились мои родители. Она стоит на самом краю скалы, и когда открываешь дверь, в лицо дует солёный ветер, и слышно крики чаек. Там пахнет морем, старым деревом и сиренью… Без сотен гостей, без вспышек камер… Только самые близкие. Она говорила, глядя куда-то вдаль, но видела совсем другое. Море. Скалы. И лицо того, кто стоял бы рядом. На мгновение она попыталась представить на этом месте Рона, но образ рассыпался. Кого-то другого. А потом… она перестала пытаться. Лицо было размытым, но ощущение — кристально ясным. Ощущение покоя и принятия, которое она только что испытала в его руках. Когда она замолчала, тишина казалась ещё глубже. Тео долго не отвечал. — Звучит… — он замолчал, — слишком хорошо, чтобы быть правдой. Твоя мечта. Она… настоящая. У неё есть запах, звук. У меня нет даже этого. Но я бы хотел увидеть это, — сказал он так тихо, что она едва расслышала. — Часовню, пахнущую сиренью. — Это лишь мечты, Тео. — Иногда мечты — это единственное, что у нас остаётся, — серьёзно ответил он. — Особенно, когда своих нет. Этот короткий разговор, эта минута абсолютной откровенности стала для них ещё одной общей тайной, ещё одной нитью, связавшей их посреди рушащегося мира. И в этот самый момент хрупкое равновесие было разрушено. Жгучий укол реальности пронзил её через карман джинсов. Гермиона вздрогнула и инстинктивно сунула туда руку. Галеон. Он раскалился, как уголь. Она торопливо вытащила его, пытаясь прикрыть ладонью. Но от Теодора ничего нельзя было скрыть. Его взгляд мгновенно стал острым, внимательным. Вся мягкость, появившаяся в нём несколько мгновений назад, испарилась без следа — Что-то случилось? — спросил он, и от былой мягкости в его голосе не осталось и следа. Гермиона не ответила, её взгляд был прикован к монете. Она чувствовала, как буквы на ободке проявляются, выжигая слова на золоте и на её коже. «Остался последний. Место неизвестно. Мы возвращаемся». Последний. Воздух, только что наполненный запахом сирени и морского ветра из её мечты, снова стал плотным и тяжёлым. Жизнь, которая на мгновение притворилась мирной, снова оскалила клыки. Свадьба, лето, часовня у моря — всё это оказалось лишь фасадом, хрупкой скорлупой, под которой зрел неотвратимый ужас. Она подняла на него глаза. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было вопросов. Было только горькое, всепонимающее знание. Он понял всё без слов. Понял, что её долг, её другая жизнь, снова зовёт её, отрывая от этого хрупкого, едва зародившегося «мы». — Мне нужно идти, — сказала она, и голос прозвучал чужим, надтреснутым. — Помочь Молли с… украшениями для шатра. Эта ложь была настолько жалкой и очевидной, что ей стало стыдно. Но они оба молчаливо приняли её. Это был их негласный договор — сохранить достоинство этого момента, не дать грубой реальности растоптать тот крошечный, хрупкий мир, что они только что выстроили между собой в пыльном сарае. Тео медленно, подчёркнуто медленно кивнул. На его губах мелькнула тень усмешки, но она не коснулась глаз. — Иди, Грейнджер, — сказал он тихо, и в его голосе смешались усталость и застарелая ирония. — Спасай мир. Кто-то же должен. Он остался сидеть в полумраке, снова взяв в руки бесполезную маггловскую деталь. Искра жизни, которая так и не зажглась. Гермиона вышла на залитый ослепляющим солнцем двор «Норы». Суета и смех оглушили её, ударили по ушам после тишины сарая. Она смотрела на всё это — на волшебные фонарики, порхающие в воздухе, на левитирующие подносы с пирожными, на счастливое, ничего не подозревающее лицо Флёр — и чувствовала, как внутри неё разверзается пропасть. Там, в тишине и запахе старого металла, осталась часть её души — та, что мечтала о часовне у моря и не требовала планов, расписанных на пергаменте. А здесь, в этом шумном, отчаянно-праздничном мире, её ждал долг. Тяжёлый, как надгробный камень. Раскалённый галеон в её кармане был железным обязательством перед Гарри и Роном. Её тихий разговор о мечте стал хрупким обещанием, данным Теодору. И она стояла между двумя этими клятвами, рождёнными на пепелище старого мира, и с ужасающей ясностью понимала, что рано или поздно ей придётся выбрать, какое из них она предаст первым.

1999 год

Гермиона Грейнджер

Лондон

Щелчок. Сова ударилась в стекло, её силуэт на мгновение заслонил серое небо. Гермиона открыла окно, впуская в комнату порыв влажного, пахнущего землёй воздуха. Это была обычная почтовая сова, доставившая свежий выпуск «Ежедневного Пророка». Механически бросив на стол монетку, Гермиона развернула газету без особого интереса, готовясь к очередной порции министерской пропаганды о «восстановлении и процветании». Она увидела это не сразу. Взгляд скользнул по заголовку, а затем зацепился за фотографию, и мир, до этого просто серый, схлопнулся до этого одного трепещущего черно-белого изображения. Это была она. И Тристан. Они выходили из маггловского кафе, и она смеялась над какой-то его шуткой, запрокинув голову. В этот момент порыв ветра, злой и предательский, взметнул полы её распахнутого пальто вверх. На одно короткое, беспощадное мгновение ткань отлетела в сторону, обнажив то, что она так отчаянно пыталась скрыть под слоями свитеров и заклинаний. Её живот. Уже не просто слегка округлившийся, а безошибочно, неопровержимо беременный. Движущаяся фотография повторяла этот момент снова и снова, как жестокую насмешку — взмах пальто, её смех, застывший на полпути, и беспощадная правда, выставленная на всеобщее обозрение. Под фотографией красовался заголовок, набранный ядовито-сладким шрифтом Риты Скитер: «Золотая Девочка в Позолоченной Клетке: Героиня Войны Прячет Тайну?» Воздух вышибло из лёгких с такой силой, словно её ударили бладжером в грудь. Чашка выпала из онемевших пальцев, и звон разбитого фарфора о пол был единственным звуком в оглушительной тишине, наступившей в её голове. Но она не слышала. Она читала. »…пока её верные друзья, Гарри Поттер и Рональд Уизли, вершат судьбы магического мира… их боевая подруга, похоже, нашла себе более… приземлённые заботы… интересные изменения в фигуре… Кто отец? Почему героиня войны прячет своё счастье (или позор?)…» Слова были как осы. Они жалили, заползали под кожу, отравляли кровь. Паника была не просто чувством. Она была физической. Ледяная, липкая, она поднялась от желудка к горлу, сдавливая его, мешая дышать. Первый укол — ледяной, животный страх. Инстинкт загнанного зверя, кричащий: бежать, спрятаться, исчезнуть. Но за ним, почти мгновенно, поднялась другая волна — горячая, обжигающая ярость. Её пальцы сжались на краю стола так, что побелели костяшки. Слёзы? Нет. Не слёзы. В глазах горел сухой, холодный огонь. Ярость. Медленная, ползучая, как лёд, сковывающий озеро. Она вспомнила слова матери: «И ты хочешь сказать мне, что сейчас, столкнувшись с самым важным вызовом в своей жизни, ты опустишь руки и позволишь себе утонуть в жалости к себе?» Она вспомнила, как её называли «грязнокровкой». Как она сидела тогда, в библиотеке, раздавленная и униженная, а потом пришёл он, Тео, и сказал, что это их страх, а не её вина. И как эти слова стали её бронёй. Она вспомнила войну. Боль, потери, отчаяние. Она выжила. Она сражалась. Она победила. И она позволит какой-то бездарной писаке, чей единственный талант — плеваться ядом, сломать себя? Нет. Гермиона посмотрела на своё отражение в тёмном стекле кухонного шкафа. Она увидела бойца. Бойца, которого загнали в угол. А загнанный зверь — самый опасный. «Пусть смотрят», — подумала она, и мысль эта была острой и звенящей. «Пусть шепчутся. Пусть осуждают. Я не буду прятаться. Это моя жизнь. Моё тело. Мой ребёнок. И моё будущее». Она взмахнула палочкой. Без слов. Осколки чашки взметнулись в воздух и собрались воедино, не оставив и следа. Ещё один взмах — и пролитый чай исчез. Больше она не плакала. Она вернулась в свою комнату и с холодным ожесточением открыла учебник. Скандинавские руны. Они перестали быть для неё просто академическим интересом. Они стали её оружием. Она погрузилась в их сложную, древнюю логику. В отличие от хаотичного, несправедливого мира людей, мир рун был упорядочен и честен. Каждая линия, каждая вязь имела значение. Сила. Защита. Рождение. Судьба. Она работала так, словно сам Волан-де-Морт стоял у неё за спиной и ждал, когда она ошибётся. Это была её война. Новая война. Война за себя. В ней проснулось то, что она так долго подавляла — её суть. Гермиона Грейнджер — не только героиня и не только будущая мать. Она — учёный. Исследователь. И в этом был её путь. Она нащупала нить, ту самую, которой ей так не хватало. Не карьера в Министерстве, с его бюрократией и компромиссами. А чистая, незамутнённая наука. Академия. Возможность копать вглубь, доказывать, открывать. Она станет величайшим специалистом по рунам не вопреки своему положению, а благодаря ему. Потому что теперь у неё была причина бороться с яростью, которой она не знала прежде. Вечером того же дня, когда она, уставшая, но впервые за долгое время спокойная, разбирала свои записи, зеркало на тумбочке подернулось рябью. Она замерла. Сердце сделало болезненный кульбит. На поверхности медленно проступило его лицо. Он выглядел так, словно не спал несколько ночей — под глазами залегли тени, скулы казались острее. На губах не было даже тени улыбки. — Привет, — сказал он. Голос был тихим, почти срывался. Он не смотрел ей в глаза, его взгляд блуждал где-то по фону её комнаты, за её плечом. — Привет, Тео, — ответила она так же ровно, как могла, чувствуя, как напрягается каждый мускул в её теле. Она инстинктивно села так, чтобы в отражении были видны только её плечи и лицо. — Я… не разбудил? — Нет. Конечно… нет. Я пытаюсь понять, почему древние волшебники были так одержимы руной Наутиз. «Нужда, принуждение и ограничения». — Она услышала, как её голос звучит почти нормально. Академично. Безопасно. Она спряталась за тем, что умела лучше всего. Тео хмыкнул. Пауза затянулась, становясь почти осязаемой. — Я недавно получил письмо от Малфоя, — наконец сказал он, и эта фраза повисла в воздухе, как дым от потушенной свечи. — Он… пишет всякую ерунду, как обычно. О своей новой жизни с Лавгуд. И о том, что в Лондоне, как всегда, полно слухов. Сердце Гермионы замерло. Вот оно. Он подбирался к этому. Осторожно, по крупицам, словно шёл по минному полю. — Слухи? — она приподняла бровь, изображая лёгкое любопытство. — Разве это новость? Лондон живёт слухами. Он не улыбнулся. Его взгляд наконец сфокусировался на ней. — Погоди, — Гермиона прищурилась. — Драко написал тебе, как только увидел статью обо мне, — это был не вопрос, а констатация. Ровная, холодная, как поверхность замёрзшего озера. Тео медленно кивнул. — Ну что ж, — её голос стал ледяным, это была единственная доступная ей защита. — Теперь все обо всем знают. — Мне жаль. Воздух между ними, и так разреженный расстоянием, кажется, стал ещё тоньше. — Мне жаль, что Скитер выставила это на всеобщее обозрение. — Не знаю, чего я ожидала. Все рано или поздно вскрылось бы и без ее участия, — Гермиона подала плечами. — Как… ты? — спросил Тео, и вопрос был таким неуклюжим, таким осторожным. — В… медицинском плане. С тобой всё в порядке? Она поняла. Он не мог спросить «как ребёнок?». Он не мог произнести это слово. Он спрашивал о ней. Только о ней. — Всё в порядке, — ответила она так же отстранённо, будто зачитывала отчёт для целителя. — Никаких патологий. Просто… стандартный набор побочных эффектов. — Понятно, — снова это пустое слово. — Пожалуй, это лучше, чем последствия моих недавних кулинарных экспериментов. Она слабо улыбнулась. — Определённо. Они снова замолчали. Они нашли эту хрупкую, шаткую точку равновесия. Не прощение. Не принятие. Просто констатацию того, что они оба — в руинах. Но они всё ещё видят друг друга сквозь дым. — Я… я справлюсь, Тео. — Я знаю, — тихо сказал он. — Гермиона, — его голос стал мягче, настойчивее. — Тебе не обязательно справляться со всем одной. Не в этот раз. — Я не прошу о помощи. — А я и не жду, что ты попросишь. Ты никогда не просишь. То, что я говорил, что я рядом, это не просто слова. Просто знай, что я здесь. Если тебе нужно будет… что угодно. Место, где можно спрятаться. Кто-то, кто выслушает. Или просто кто-то, кто будет на твоей стороне, не задавая глупых вопросов. Ты не одна. Помнишь? Это работает в обе стороны. От этих слов у неё на мгновение перехватило дыхание. Он вернул ей её же обещание, данное в пыльном сарае «Норы», и оно прозвучало как клятва. Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, словно пытаясь убедиться, что она его услышала. — Ладно. Мне пора. Береги себя, Гермиона. По-настоящему. — И ты, Тео. Его лицо исчезло, оставив лишь гладкую, холодную поверхность зеркала. Она долго смотрела на своё отражение, и впервые за долгое время не испытывала отвращения. Лишь тихую, глубокую усталость. И странное, хрупкое чувство покоя. Он не отвернулся. Он всё ещё был там. За проливом. За слоем обиды и боли. Но он был. Она была готова заснуть, когда снизу донёсся голос матери. Он был напряжённым, в нём сквозили незнакомые нотки: — Гермиона? Милая, можешь спуститься на минутку? Она нахмурилась. Сердце снова тревожно забилось. Накинув халат, она медленно спустилась по лестнице. Мама стояла в прихожей, её лицо было бледным. Она жестом указала на входную дверь. Дверь была приоткрыта. И в этом проёме стоял он. Кормак МакЛагген. В дорогой мантии, с идеальной причёской и газетой «Ежедневный Пророк», сложенной в руке. Его лицо было непроницаемым, но в глазах горел холодный, расчётливый огонь. Он не был здесь, чтобы извиниться. Он был здесь, чтобы защитить свою репутацию. — Грейнджер, — сказал он ровным, деловым тоном, поднимая газету. — Думаю, нам пора поговорить.

1999 год

Теодор Нотт

Париж

Февральский рассвет в Париже был серым, как выцветший пергамент. Теодор сидел у окна своей квартиры на рю де Риволи, глядя на мокрые крыши и слушая, как дождь отбивает на карнизе меланхоличный, однообразный ритм. Он заставлял себя не думать о Лондоне. Сегодня утром, вместе с багетом и свежим выпуском «Le Cri de la Gargouille», почтовая сова принесла ему «Ежедневный Пророк». Газета была недельной давности, но связь с домом была связью с домом. Он развернул её без особого интереса, готовясь к очередным статьям о «процветании» и «восстановлении». И он увидел её. Фотография была на третьей полосе, но она кричала громче любого заголовка. Гермиона. Она смеялась, запрокинув голову, и кто-то рядом — какой-то высокий парень с открытой, простой улыбкой — что-то ей говорил. Это был не Поттер и не Уизли. Это был кто-то новый. Порыв ветра взметнул полы её пальто, и на одно жестокое, неопровержимое мгновение, движущееся изображение показало то, что Теодор пытался забыть, как кошмарный сон. Её живот. Округлый, явный. Её тайна… теперь это была не её тайна. Это была сенсация. Предмет для сплетен за чашкой чая и пересудов в коридорах Министерства. Вот оно. Источник слухов, долетевших даже до Парижа. Теперь и он увидел то, что вызвало недавний интерес Драко. То письмо, где среди светской болтовни был один прямой, как удар под дых, вопрос: Это правда, что Грейнджер беременна? Он направил палочку на скомканный шар бумаги. — Инсендио! Бумага вспыхнула яростным, почти зелёным пламенем и за секунду превратилась в горстку чёрного пепла, который закружился в воздухе и медленно осел на дорогом паркете. Но образ из газеты — её смеющийся профиль и предательски взметнувшееся пальто — уже отпечатался на его сетчатке. Он хотел бы быть рядом с ней, как и обещал. И мысленно он всегда будет. Придет, чтобы поставить плечо, но никогда не пересечет ту грань, которую она меж ними провела. Он будет думать о том якоре, за который можно зацепиться, чтобы наконец перестать тонуть.

***

Дуэльный клуб располагался в подвалах старого особняка в Латинском квартале. Воздух здесь был густым, пах потом, озоном от бесчисленных щитов и тем особым, металлическим привкусом страха, который бывает только перед поединком. Это было не школьное развлечение. Это было серьёзно. Здесь проверяли не знания, а инстинкты. И сегодня Теодор чувствовал, что его инстинкты притупились, заржавели от бездействия и самокопания. Его противником стал Бернар. Ловец университетской команды по квиддичу, широкоплечий, с вечной самодовольной ухмылкой на лице. Он был из тех чистокровных, кто считал свою родословную достаточным основанием для превосходства, и в бою он был таким же — прямолинейным, жестоким и лишённым изящества. Он был ходячим напоминанием обо всём, что Теодор ненавидел. Дуэль началась без долгих церемоний. Бернар атаковал сразу, его палочка выбрасывала заклинания, как змеиные языки — быстрые, ядовитые. Теодор ушёл в глухую оборону. — Протего! Щит вспыхивал серебром, отражая режущие проклятия. Он не хотел атаковать. Ему было противно. После настоящей войны, после того, как он видел, что заклинания делают с человеческой плотью, эта игра казалась ему грязной, детской и оскорбительной. Он просто двигался, уклонялся, ставил щиты, позволяя Бернару выдохнуться. Но дело было не только в этом. Он не мог сосредоточиться. В голове, как наваждение, стояла фотография из «Пророка». Гермиона. Ее взметнувшееся пальто. Её живот. Каждое отражённое проклятие в его щите будто отдавалось эхом её смеха. Он защищался не от Бернара. Он защищался от этого образа. — Что такое, Нотт? — прорычал Бернар, тяжело дыша, его лицо покраснело от натуги. — Английская аристократия разучилась драться? Или ты боишься испачкать свою мантию? Он выпустил тёмно-фиолетовый луч. Теодор едва успел отбить его. Заклинание ударило в стену, оставив на камне шипящий, плавящийся след. — Я просто предпочитаю не тратить магию на идиотов, — холодно ответил Теодор, и это была ошибка. Бернар взревел от ярости. Атаки стали хаотичными, злыми. Теодор чувствовал, как вязкая и тяжёлая усталость подкрадывается к нему. Рука, держащая палочку, начала дрожать от напряжения. Мысли путались. Вспышки заклятий смешивались с вспышками воспоминаний, превращаясь в мучительный калейдоскоп. — Импедимента! Он среагировал на долю секунды позже. Мозг, перегруженный мыслями, дал сбой. Спотыкающийся сглаз ударил ему в ноги. Они подкосились, словно стали ватными, и он неуклюже рухнул на каменный пол, больно ударившись плечом. На мгновение мир поплыл. Он лежал, глядя на сводчатый потолок, и чувствовал только тупое, унизительное безволие. Он увидел, как Бернар подходит к нему. Медленно, наслаждаясь каждым шагом, как хищник к раненой добыче. На лице француза была гримаса торжества. — Ну что, англичанин? Сейчас мы посмотрим, какой ты крепкий. Его палочка была направлена прямо в грудь Теодора. И он увидел, как его губы начали складываться в страшное слово. Он видел это движение губ во снах. Он видел его на лицах Пожирателей. Он видел его в силуэте собственного отца. — Круц… — Достаточно, Бернар! Голос прозвучал как удар колокола в оглушительной тишине подвала. Чистый, властный, мелодичный. Он прорезал пелену боли и ярости, отрезвляя. Вивьен. Она стояла в дверях, скрестив руки на груди. На ней было простое, но элегантное светло-голубое платье, и она выглядела так, словно только что сошла со страниц модного журнала, а не спустилась в этот потный, воняющий магией подвал. Она посвежела за каникулы, но взгляд её был серьёзным и холодным. Ледяным. Бернар замер, его лицо исказилось от досады, как у мальчишки, у которого отняли любимую, но запретную игрушку. Он нехотя опустил палочку. — Я почти… — Отправить противника к колдомедикам — это не победа. Это грубость, — отрезала она. Она подошла к Тео, её шаги были ровными и выверенными, пока остальные суетливо собирали вещи. Не говоря ни слова, она протянула ему руку. — Спасибо, — голос был хриплым, он с трудом перевёл дыхание. Вивьен лишь коротко кивнула, даже не взглянув на него, и повернулась к остальным. — Думаю, на сегодня достаточно, — её голос прозвучал ровно, но в нём слышалась сталь, которая заставила всех замереть. — Бернар, это было излишне. Тренировка окончена. Дуэлянты начали торопливо расходиться, бросая на Теодора любопытные, а на Бернара — нескрываемо осуждающие взгляды. Теодор поднялся на ноги, отряхивая с мантии невидимую пыль, его лицо было непроницаемой маской. Вивьен уже собиралась уйти. — Недурной спектакль, не находишь? — бросил он ей в спину. Она остановилась и медленно обернулась, её брови слегка сошлись у переносицы. — Ты о своём поражении или о благородстве Бернара? — Обо всём сразу, — он горько усмехнулся. Тео сделал шаг к ней, и маска безразличия треснула, обнажив голую, израненную эмоцию. — Ты ведь говорила, что будешь ждать меня, или я уже опоздал? Вивьен не смотрела на него, её взгляд был устремлён куда-то в пустоту за его плечом. — Но вышло так, что это я ждал, когда ты вернёшься, — настоял Тео. Это было почти правдой. Он ждал её возвращения как спасательного круга. — Нам надо поговорить. Это важно. Важнее всего, о чём мы говорили раньше. Это не о прошлом, Вивьен. Это о… другом. Пожалуйста. Она вздохнула — долгий, усталый вздох человека, уступающего не доводам, а самой неизбежности. — Пойдём. Воздух здесь слишком тяжёлый.

***

Они поднимались по бесконечным ступеням к белой, словно вырезанной из сахара, базилике Сакре-Кёр. Вечерний Париж расстилался у их ног, как огромное полотно, расшитое миллионами огней. Ветер был холодным, пронизывающим, но Теодор его почти не чувствовал. Внутри него бушевал свой собственный, ледяной шторм. Они долго молчали, глядя на город, который жил своей жизнью, не подозревая о маленькой трагедии двух людей на вершине холма. — Знаешь, есть старая французская поговорка, — наконец сказала Вивьен, не поворачивая головы. Её голос был тихим, почти сливался с шумом ветра. — Легче взбираться на гору, сбросив мешки с камнями прошлого. Тео горько усмехнулся. — Иногда эти камни — всё, что у тебя осталось. Они врастают в тебя, становятся частью скелета. — Значит, нужно найти того, кто поможет тебе превратить эти камни в фундамент для чего-то нового. Он посмотрел на неё. В полумраке её лицо казалось высеченным из мрамора — идеальное и холодное. Но в глазах плескалось что-то тёплое и живое. — Моё Рождество было… показательным, — вдруг сказала она, меняя тему, но на самом деле продолжая её. Голос её стал тише, и она наконец повернулась к нему. — И… прости, что я пропала после каникул. Я не знала, как… начать этот разговор, хотя и сама настаивала, что это тебе в первую очередь нужно распрощаться с призраками прошлого. Так вышло, что я и сама погрязла в их омуте. — Что-то случилось? — Тео напрягся. Он знал о чистокровных семьях слишком многое. Об их требованиях и наказаниях за неповиновение. — Случилось Рождество, Теодор, — горько усмехнулась она. — Родители устроили настоящий парад женихов. Сыновья министров, наследники банков… Все с безупречной родословной и глазами, в которых я видела не себя, а активы моего отца. Это было… унизительно. Я чувствовала себя так, словно я главный лот на аукционе. — Слияние активов, — мрачно процедил Тео. — Знакомая история. — Да, — она вздохнула. — И самое отвратительное, что я почти смирилась. Почти убедила себя, что это и есть моя судьба. Еще в тот момент, кода мне было пятнадцать лет, и мою сестру выдали замуж за человека, который и по сей день пользуется лишь ее красотой для утоления желаний. Такая жизнь: выгодный брак, пустой внутри и пышный снаружи — была всем, что мне пророчили. Но потом… я снова встретила тебя. И вспомнила, что у чистокровных может быть иначе. Она не смотрела на него. Она смотрела на город. Этот ход был филигранным. Она не делала ему комплимент. Она просто констатировала, что он — живое напоминание о свободе, о другом пути. Это било точно в цель — в его уязвлённое эго, в его отчаянное желание быть чем-то большим. — Как я и говорила, мой отец возглавляет Департамент в Министерстве. И сейчас во Франции дуют очень странные ветра, Теодор. Очень похожие на те, что принесли бурю в Англию. Мой отец пришел к мнению, что для достижения цели, нужно поддерживать компромисс. Что-то, что успокоит радикалов из старых семей, но при этом не вызовет бунта со стороны… — она сделала паузу, — …новых волшебников. Отец не кровожаден, Теодор. Он тактик. Он ищет… баланс. Пытается удержать мир от падения в пропасть, идя по канату, натянутому между двумя огнями. Она обрисовала ему картину. Не свою личную драму, а целую политическую интригу. — И причем здесь твой брак? — Это камень преткновения, — она наконец повернулась к нему, и её взгляд был прямым и холодным, как лёд на озере его матери. — Чтобы его позиция была сильной, ему нужна правильная родословная. Человек из старого мира, но с новым мышлением. Кто-то, кто не запятнал себя фанатизмом, но при этом понимает, что такое наследие и традиции. Кто-то, кто сможет стать мостом между старыми и новыми элитами. — И кто же этот идеальный кандидат? — спросил Тео, чувствуя, как внутри раскаляется ярость. — Его имя тебе ничего не скажет. Он из семьи, которая во время войны с Гриндевальдом умудрилась вести дела и с той, и с другой стороной. Идеальный образец прагматизма. Гибкий. Умеющий договариваться. С безупречной родословной и отсутствием… — она снова сделала паузу, — …эмоционального багажа. Она не назвала его. Просто описала его как полную его противоположность. Теодор почувствовал укол. Идея не просто не понравиться её отцу, а не подойти под его критерии, быть отбракованным как некачественный товар, задела его гордость. — А что, если появится кто-то другой? — спросил он, и голос его прозвучал жёстче, чем он хотел. — Кто-то из старого рода, кто прошёл через вашу хвалёную английскую войну и знает цену мира лучше, чем все ваши кабинетные тактики? Кто-то, кто видел, к чему приводит этот ваш «баланс». Вот он. Он сам сделал этот шаг. Она лишь подготовила почву. Вивьен посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на триумф, но она тут же его скрыла за маской печали. — Ему бы это не понравилось, Теодор. Слишком… непредсказуемо. Слишком много страсти. Слишком много… прошлого. Ты для них — это воплощение английского хаоса, который они так боятся впустить во Францию. Ты напоминание о том, что система может рухнуть. — Она вздохнула. — Моему отцу нужен не герой войны. Ему нужен предсказуемый и управляемый союзник. А ты… ты никогда таким не будешь. Она превратила его слабость в их глазах в его силу. И это сработало. — И что они сделают, когда ты откажешь? — спросил он, и его голос был уже не просто усталым, а холодным и острым. — Они найдут способ меня заставить. У них всегда есть способы. Давление, шантаж… Они не остановятся, пока я не стану частью очередной сделки. Теодор смотрел на огни Парижа, но видел не их. Он видел лицо Гермионы. Испуганное и одинокое. Жертву этих самых предрассудков, оставленную один на один со своей бедой. — Нет, — сказал он, и голос его прозвучал твёрдо. Вивьен удивлённо посмотрела на него. — Что — нет? — Они не заставят тебя. — Он повернулся к ней, и в его глазах горел холодный, расчётливый огонь. — Они не смогут заставить тебя, если ты будешь не одна, — сказал он, и это прозвучало не как требование, а как стратегический ход.. Она замерла. Она знала, к чему он ведёт, но позволила ему сделать этот ход самому. — Теодор, о чём ты? — Им придётся привыкнуть, — сказал он, и эта фраза была не просто ответом, а вызовом. Азарт игрока, укол оскорблённой гордости и запоздалое желание что-то доказать смешались в нём в гремучий коктейль. Он больше не бежал от своего прошлого. Он собирался сделать его своим оружием. Она смотрела на него, и в её взгляде читался немой вопрос. — Дай мне шанс, Вивьен. Как союзнику. Это даст тебе отсрочку. А мне… — он горько усмехнулся, — …мне это даст повод остаться в Париже и не сойти с ума. Шанс направить свою фамилию и свою историю не на разрушение, а на… что-то другое. Вивьен мягко коснулась его щеки. — Ты опасный человек, Теодор Нотт. Ты предлагаешь мне пойти против моей семьи, поставив на кон своё будущее… и своё сердце. — Я предлагаю тебе сыграть свою собственную игру. Мы оба знаем, что ты этого хочешь. Её глаза блеснули. — Давай попробуем, — прошептала она. — Не ради них. А ради нас. Дадим друг другу шанс. Выиграем немного времени. А там… посмотрим. Он медленно кивнул, чувствуя, как ледяной ком в его груди начинает таять. — Давай попробуем. Это было не начало сказки. Это было начало их общей, сложной игры. И впервые за долгое время Теодор чувствовал, что в этой игре у него есть не просто союзник. У него был партнёр. И он собирался выиграть. Для них обоих. Облегчение на её лице было таким безграничным, что ему захотелось улыбнуться. Она шагнула к нему, поднялась на носочки и поцеловала — быстро, благодарно, почти невесомо, в уголок губ. В этом поцелуе не было страсти. Но в нем была искра. Начало. Она отстранилась, её рука всё ещё лежала на его груди. Их договор был заключён. Теодор смотрел на нее, и в голове билась одна мысль. Он так долго убеждал себя, что презирает эти чистокровные политические игры, интриги и браки по расчету, что сам не заметил, как оказался в самом центре шахматной доски. И самое странное — это ощущалось… правильно. Будто он наконец-то занял свое место в игре, от которой так упорно бежал. Потому что ему нравилась Вивьен. Ее ум, ее стальная воля, ее отчаянная смелость, скрытая за маской холодной вежливости. И он нравился ей. Не как щит, а как Теодор. Он видел это в ее взгляде, когда они спорили о книгах или смеялись над глупостью Бернара. Разве такой союз можно назвать навязанным? Или союзом по расчету? Это нечто иное, — убеждал он себя. — Это партнерство. Их договор был заключен. Не холодный пакт над городом, предлагающим сложные сделки.

1995 год

Теодор Нотт

Хогвартс

Холод каменных коридоров Хогвартса пробирал до костей, но Теодор его не чувствовал. Внутри него полыхал свой собственный, ледяной пожар — смесь жгучей ревности, унижения и глухой, ноющей тревоги. Он стоял, прислонившись к стене напротив Больничного крыла, и делал вид, что изучает Фонтан с единорогом. На самом деле он ждал. Уже сорок минут. Всё утро замок гудел, как растревоженный улей. Второй тур Турнира Трёх Волшебников. Заложники. Чемпионы. И её имя, которое передавали из уст в уста, как проклятие, как приговор, как самую желанную сплетню года. «Сокровище Крама». Эти два слова выжигали клеймо на его сознании. Не Поттер. Не даже Уизли. Крам. Мрачный, немногословный болгарский ловец, чья главная заслуга заключалась в умении хмуриться и хорошо летать на метле. И именно она, Гермиона, оказалась для него самой большой драгоценностью, которую он должен был спасти из ледяных глубин Чёрного озера. Теодор видел его триумф. Видел, как Крам вынес её на берег, закутанную в одеяла, — бледную, но живую. Видел, как он, этот международный герой, с тревогой смотрел на неё, пока мадам Помфри уводила её в Больничное крыло. А Теодор… он просто стоял в толпе, невидимый, бесполезный, чувствуя себя пустым местом. Он сказал себе, что ему всё равно. Что это всего лишь глупая игра. Но ложь была такой очевидной, что от неё сводило зубы. И вот он здесь. Ждёт. Зачем? Чтобы убедиться, что она в порядке? Конечно. Но ещё и для того, чтобы нанести ответный удар. Чтобы её холодная, непробиваемая логика наткнулась на его язвительность. Чтобы она увидела, что ему не больно. Он должен был убедить в этом и её, и, что важнее, самого себя. Дверь Больничного крыла скрипнула. Она вышла. Она выглядела бледной, уставшей, её волосы были ещё чуть влажными и вились мелкими, непослушными пружинками вокруг лица. Она куталась в школьную мантию так, словно ей всё ещё было холодно. Увидев его, она на мгновение замерла, и в её глазах мелькнуло удивление, смешанное с настороженностью. Теодор заставил себя отлепиться от стены и пойти ей навстречу, изображая на лице скучающее безразличие. — Ну что, Грейнджер, — протянул он, останавливаясь перед ней. — Понравилось быть сокровищем? Она не улыбнулась. Лишь приподняла бровь, и её взгляд стал колючим, как осколок льда. — Для тебя всё лишь игра, не так ли, Нотт? Чья-то жизнь, чьи-то страхи — просто повод для очередного едкого замечания. Удар. Точный. Прямо в его цинизм. Она знала, что он ждал, знала, что он видел. — Ну почему же игра? Грандиозное представление. Герой, чудовища из глубин, прекрасная дама в беде… Очень романтично. Жаль только, что главный герой едва способен связать два слова, не споткнувшись о собственный акцент. Но, полагаю, для роли безмолвного спасителя это не главное. Он увидел, как она вздрогнула. Попал. Он задел не её, он задел её выбор. Задел её ум, который она ценила превыше всего, намекая, что она выбрала кого-то недостойного её интеллекта. — Виктор — хороший человек, — холодно ответила она. — И храбрый. Чего, видимо, не скажешь о тех, кто предпочитает наблюдать со стороны и комментировать. — Храбрый? — рассмеялся он. Смех получился злым, каркающим. — Храбрость — это нырнуть в озеро по свистку судьи, зная, что за тобой наблюдают и в случае чего вытащат? Это не храбрость, Грейнджер. Это позёрство. — А что тогда храбрость, Теодор? — её голос зазвенел от сдерживаемой ярости. Она сделала шаг к нему, её глаза горели. — Стоять в тени и бояться показаться смешным? Бояться сделать хоть что-то, что может выдать в тебе нечто большее, чем просто циничного наблюдателя? Виктор хотя бы делает что-то! Он не боится быть тем, кто он есть. Он видит цель и идёт к ней. А что делаешь ты? Смелость. Она снова бросила ему это слово. Но на этот раз оно было другим. Оно не было о чувствах. Оно было о его сути. О его бездействии, о его вечной роли зрителя в чужой жизни. Оно ударило его, как Круциатус. Вскрыло всё то, что он так тщательно прятал. Его страх. Его нерешительность. Он сделал шаг назад. Его лицо превратилось в непроницаемую маску. Вся язвительность исчезла, уступив место ледяному, отстранённому спокойствию, которое было страшнее любого крика. — Ты права, Грейнджер, — сказал он тихо, и его голос был похож на шелест сухого листа. — Конечно, легче стоять в тени. Там по крайней мере не ослепляет блеск чемпионских медалей и вспышки репортёрских камер. Некоторые вещи можно разглядеть только в полумраке. Но для этого нужно… зрение. А ты, кажется, сейчас видишь только то, что сверкает. Она застыла, её губы приоткрылись. По её лицу было видно, что она не ожидала такого ответа. Он не стал оправдываться. Он обвинил её. Обвинил в поверхностности, в том, что она променяла нечто тихое и настоящее на громкое и блестящее. Он попал. И на этот раз удар был смертельным. Он видел, как в её глазах потух огонь гнева, уступив место растерянности и… боли. Той самой, которую он так хотел увидеть. И теперь, увидев, он возненавидел себя за это. Они стояли в тишине, оглушённые собственными словами. Пропасть между ними стала бездонной. — Мне нужно идти, — наконец прошептала она, отводя взгляд. Она развернулась и пошла прочь по длинному, пустому коридору. Её шаги гулко отдавались в тишине, каждый из них — как удар молота по его сердцу. Она не обернулась. Теодор остался один. Он прислонился спиной к холодной стене и медленно сполз на пол. Гнев ушёл, оставив после себя лишь пепел и тупую, ноющую боль. Он закрыл глаза. Дурак. Какой же он дурак. Он хотел её ранить, а в итоге добил сам себя. Он посмотрел в высокое стрельчатое окно, за которым расстилался заснеженный двор и темнела неподвижная гладь Чёрного озера. Он ненавидел Крама. Ненавидел за то, что тот был её героем. Но в самой потаённой, самой честной глубине своей души он был ему благодарен. Потому что Крам вернул её. И тогда, в этой холодной, гулкой тишине, Теодор Нотт признался себе в том, в чём боялся признаться даже в мыслях. Если бы он стоял на том берегу, если бы он знал, что она там, внизу, в ледяной воде… он бы прыгнул. Без магии, без жаброслей, без колебаний. Он бы прыгнул в эту чёртову бездну, чтобы сразиться с русалками, с кракеном, с самим Мерлином, только чтобы быть тем, кто вынесет её на берег. И это осознание — осознание того, на что он был готов ради неё, — было страшнее любой ссоры. Потому что это была правда. Та единственная правда, на которую у него так и не хватило смелости.