Усталость

Уже около двух недель Чуя беспрерывно работал. Возвращаясь домой ближе к полуночи, он редко забывался в бесполезном сне на пару часов, а остальные ночи он вовсе не ложился спать, утопая в отчетах, лишь для того, чтобы затем вновь отправиться к Мори с документами и, к своему огромному разочарованию, получить огромную стопку новых. Жить в таком ритме было невероятно сложно: от недосыпа тёмные омуты под глазами лишь сгущались, а взгляд часто цепляли мимолетные силуэты, и, хоть Чуя уже давно перестал бояться подобных вещей, все равно сердце на мгновение замирало, будто прислушиваясь, а затем, не чувствуя опасности, начинало биться вновь. Иногда Накахара позволял себе думать о том, что слишком устал, и если бы ему предложили дать имя богу разрушений, он бы назвал его вовсе не Арахабаки, а Усталость. Ничего хуже этого чувства не было, а постоянная сонливость могла бы радовать и давать некое чувство опьянения, но никакой радости оно не приносило, а только высасывало все силы и заполняла голову ужасными мыслями, как Порча. Все сходится. Но кто он такой чтобы жаловаться? В конце концов он сам заставлял себя работать до изнеможения из-за своего эгоистичного желания быть лучше всех и собачьей верности Мори. Как забавно, он сам загнал себя в угол, а теперь ноет без повода. Сжав руки до скрипа кожи чёрных перчаток, он попытался более не отвлекаться на пустяки и все же открыть чёртову дверь. Отдохнуть хотелось ужасно, но неподписанные отчеты все так же огромной горой лежали на столе, и Чуя вздохнул, думая об очередной ночи в компании кофе и бумажек, может, ещё Дазай составит компанию, жалуясь, что: «Чиби, ты совсем не уделяешь мне внимания! Ты скоро врастёшь в этот стул!», и хоть он и жаловался, но все равно ждал до последнего, чтобы пойти спать вместе. — Я дома, — усталый голос вяло разнесся по коридору, но каким бы изнуренным ни был Чуя, на лице невольно появилась мягкая улыбка. Все же он так скучал. — Чуечка, ты бьешь все рекорды, на этот раз ты задержался на работе на час дольше, чем обычно! — И как бы насмешливо не звучал его тон, все равно было видно еле скрываемое недовольство, — Если ты продолжишь приходить так поздно, я начну ревновать! — получив подзатыльник от мафиози, он лишь победно ухмыльнулся и помог Накахаре раздеться. — Ты опять прокурил всю квартиру, я же просил проветривать! — прикрывая нос, Чуя недовольно зашагал в сторону кухни, чтобы открыть окно и вновь заварить крепкий кофе. — Но курил сегодня только ты, перед работой… Накахара покраснел и, устало выдохнув, признал своё поражение. — Ладно, забудем, — придав своему голосу строгость, он продолжил, — если ты помешаешь мне работать, я измельчу тебя на кусочки и отдам псам на съедение. — Нет, сейчас мы идём спать, ты скоро совсем в зомби превратишься! —Чем раньше я закончу, тем раньше мы пойдём, тем более я тебя не держу! — Раздражение все ярче проглядывалось на лице Чуи. — Ну Чуя-я-я, мы так давно не ложились спать вместе! Ты вечно засыпаешь за столом! — А я что могу сделать?! Работа сама себя не выполнит! — Стол, на который опирался Накахара, опасно захрустел под железным натиском тонких пальцев. — Все, с меня хватит, сейчас мы идём спать, а завтра я лично позвоню Мори и заставлю его выдать тебе выходной! Дазай схватил брыкающегося Чую за руку и потащил в комнату, что было очень трудно, ведь даже в изморенном двухчасовым сном теле силы было хоть отбавляй, и Осаму не смог не прокомментировать это. — Так брыкаешься! Даже и не скажешь, что ты уже несколько недель питаешься кофе и сигаретами, спишь по три-два часа и совсем скоро начнёшь оправдывать своё прозвище, Слизняк. — голос Дазая стал жёстче, а в взгляд стал на несколько оттенков темнее, что не укрылось от небесных глаз. Слишком много этот старикан возомнил о себе! Так мучить своего сотрудника, знает ведь, зараза, как тот измучен миссиями, так ещё и бумажек докидывает! — Если ты винишь в этом Мори, то он непричастен к этому, я сам вызвался помочь, и вообще, отпусти меня, Скумбрия! — Пока ты не окажешься в постели в моих объятьях — ни за что. — Но ведь… — прервав Чую, Дазай без угрызений совести кинул того на кровать, и начал стягивать одежду. — Ч-что ты творишь?! — А ты в одежде спать собрался? — Осаму смотрел на него, как на идиота. — О чем это ты подумал, малыш Чу, неужели ты такой извращенец? — на лице Осаму расцвела самая раздражающая улыбка, и Чуя еле сдержался, чтобы не въехать тому ногой по лицу. — З-заткнись, и хватит уже меня трогать! Я и сам могу все сде-, — вдруг в лицо отвлекшегося Чуи прилетела сменная одежда. — Очаровательно краснеешь, Чиби. Ловко увернувшись от усиленной гравитацией подушки, Дазай и сам начал переодеваться, слушая чужое ворчание. — Как же ты меня достал! Мне оставлось поработать совсем немного. Мори-сан итак обещал скоро выдать мне выходной. — говорить о том, что это обещание было дано неделю назад, Чуя не стал. — Вот и отлично, значит он начнётся чуть раньше! А теперь — спать! Дазай плюхнулся на мягкую кровать и притянул к себе Чую, укрывая обоих одеялом. Рука Осаму удачно умастилась на чужой талии, а его нога захватила в плен чужую — чтоб точно не сбежал. Хватка была стальной, и мафиози невольно сравнил суицидника с удавом, схватившим свою добычу. Как бы трудно ни было это признать, но спать действительно хотелось адски, и, расслабившись в родном тепле, Чуя почувствовал как веки стали наливаться свинцом. Все же так хорошо было вновь дома, рядом с таким раздражающим, но таким родным Осаму. Не передать словами, как он скучал, а теперь они вновь вместе, и по каждой клеточке тела вместе с кровью растекалось спокойствие. — Чу. — М? — Пожалуйста, больше не сиди так долго на работе, я понимаю, что ты очень… — Дазай замялся, подбирая слова, — предан своей работе и мафии в целом, но я действительно переживаю за тебя. Ты не представляешь как тяжело наблюдать за тем как ты тускнеешь все сильнее с каждым днём. Осаму невольно предался воспоминаниям. Чуя всегда был ярким. Одна его внешность уже привлекала внимание издалека: лазурные очи всегда цепляли взгляд своей чистотой, что наделяла их одной особенностью: в них можно было разглядеть ясное небо даже в самый пасмурный день, и если верить в то, что глаза — зеркало души, Дазай бы с уверенностью сказал, что та слепила взгляд своим неисчерпаемым светом; рыжие локоны тем временем были ничуть не хуже, те пылали и извивались, будто языки пламени, и вместе с его извечной дерзкой ухмылкой так и говорили о вспыльчивом характере мафиози: тот был готов сжечь все на пути к своей цели, ну, или поглотить, если быть точнее. А сейчас что? Лазурные глаза больше не поражали своей чистотой, ясный день омрачился туманом и пасмурными облаками, снизу залегли огромные тени, а огненные пряди, кажется, потускнели на пару оттенков вместе с кожей, что стала будто фарфоровой, но восхищения это совсем не вызвало. Он так скучал по этой броскости, которой обладал только Чуя. Вся его жизнь после смерти Оды и до начала их отношений казалась серой и однообразной , и, как бы эгоистично это ни было, ему казалось, что страх к ней вернуться был сильнее, чем переживания за самочувствие возлюбленного. Одна лишь нежная улыбка и влюблённый взгляд, которым изредка Чуя смотрел на него, давали смысл жить дальше и стараться быть причиной чужих улыбок, от которых уголки губ сами невольно поднимались, и эта улыбка была совсем не такой, как у его известной маски: та выглядела неуместно, даже местами противно, словно скрежет стекла, раздавшийся в тишине комнаты, и всегда отдавала каким-то холодком, ненароком заставляя ёжиться. Накахара был словно долгожданный луч света в кромешной тьме, и Дазай летел на него мотыльком, совсем не боясь сгореть. И ведь не зря, свет этот оказался тёплым-тёплым, хоть и опасно искрился, заставляя всех держаться подальше, ведь все это было предназначено лишь для самых близких, и Осаму был рад, что оказался одним из них. Рад что осознал каково это — любить. По-своему, возможно извращенно и неправильно, но любить. Любить, когда не можешь уснуть и хочется нюхать рыжие локоны, хотя это просто шампунь — другие парни моются тоже. Когда не можешь проснуться, не увидев сон до конца, потому что снится он — ещё немного и обнаженка. Когда соврал, что не тяжело нести его после изнурительных миссий, хотя руки дрожат он напряжения, и он это чувствует. Когда хочешь транслировать ему, что видят твои глаза, рассказать все-все и обсуждать часами то, что для всех ерунда и только для вас духовная пища. Когда несмешно пошутил, а он смеялся звонко. Когда ты готов тащиться через весь город лишь ради того, чтоб отдать букет несчастных роз, хотя если было бы надо, он купил сам — не нищий. Когда ты ждёшь его в элегантном плаще в мороз, хотя зубы уже ходят ходуном, а тело пробивает уже вовсе не мелкой дрожью. Когда беспорядочные связи с рыжими перестали помогать. Когда впервые поцеловал искусанные от нервов губы, и осознал, что никого лучше в его жизни нет. — Я постараюсь. — удивиться от таких внезапных откровений Чуя не смог из-за усталости, поэтому, уткнувшись в чужую ключицу, он лишь негромко пробормотал обещание и тихо засопел, а Дазай, наконец, смог выдохнуть. Аккуратно переложив Накахару, который даже не пошевелился, хотя раньше спал чутко — настолько тот устал, Осаму последовал к столу, на котором насмешливо возвышалась гора отчетов, что была уже почти ростом с суицидника. Как же настроиться на работу, которой он не занимался месяцами? Или годами? Или… Никогда! Ну, всему приходит своё время. Дазай стал быстро пробегаться взглядом по ровным напечатанным строчкам. «Так, требуется подпись… сотрудники… оружие… и бла-бла-бла, впрочем, ничего нового» — незаинтересованно отметил он. Это будет скучно, долго и нудно, но ради Чуи можно было постараться, в конце концов, тот иногда тоже помогал с документами. Букву за буквой, строчка за строчкой, листы заполнялись старательным почерком Осаму, который сам удивлялся тому, что он действительно не забил, как всегда, а решил подражать почерку Накахары. Тот был очень наклонен вправо и довольно размашист. Также было видно, как сильно мафиози выделял заглавные буквы, будто стараясь произвести впечатление, что в корне отличалось от почерка Дазая, который был довольно неаккуратным, а буквы часто плясали. Закончил с бумажками тот ближе к утру и, написав Мори предупреждающее сообщение, о том, что не стоит больше так нагружать Чую и что теперь у него недельный выходной, Дазай с чистой душой лег на кровать к мафиози. Обняв Накахару, который все ещё мило посапывал, он забылся в чудесном сне, прогуливаясь с коротышкой по берегу моря и любуясь величественными волнами. Днём они обязательно повторят этот сон, и Осаму очень на это надеется, но перед этим Дазай наверняка получит благодарность от смущенного донельзя Чу, и быстрый поцелуй в губы, который, благодаря Осаму, может быть перерастёт в нечто большее.