Усталость

— Э-эй, …тавай! Ну же..! Подъем, Чиби, сам же просил разбудить! — Сквозь сон Накахара слышал обрывки фраз, и услышав более менее разборчивое предложение, резко встал, испуганно осматриваясь. — Ну наконец-то, давай одевайся быстрее, уже пять часов, закат через полтора часа. — Осаму был уже одет и недовольно поглядывал на Накахару, ожидая, когда тот прийдет в себя. Чуя, успокоившись медленно перевёл взгляд на окно, сонно потирая глаза. Облака так же лениво летели, как стадо белых барашков, совершенно не изменив цвет, в конце концов, на дворе май, температура вечером не опускается ниже пятнадцати градусов, и солнце не садится в четыре-пять вечера, что очень досадовало пару месяцев назад. Вставать по утрам, когда ещё темно — худшее, что придумало человечество. Неторопливо потягиваясь, Накахара обратил внимание на дверной проем, где недавно стоял Дазай, но тот уже убежал на кухню. Наверное, готовит ужин. Чуя невольно улыбнулся. Казалось, будто их первый урок готовки и разбитая индукционная плита были совсем недавно. Осаму тогда сильно досталось, и, может, в смерти плиты был виновен и мафиози, но это ещё додуматься надо: царапать вилкой антипригарное покрытие дорогущей сковороды! Ладно, лучше все же последовать совету Дазая и ускориться. Взяв одежду для улицы, Чуя последовал в ванную и, к своему сожалению, понял, что выходить из компании гелей для душа и тёплых струй воды ему совершенно не хочется. Вода гладила тело, расслабляя мышцы и разум, а гели приятно щекотали нос своим ароматом. Но, услышав недовольный стук в дверь, Накахаре все же пришлось быстро выйти из ванной, высушить волосы, надеть рубашку с высоким воротником, попутно ворча на Осаму, и, натянув джинсы, при выходе случайно зацепить нос детектива дверью. — Эй, я готовил нам ужин, довольно долго, а тебе и этого времени не хватило! И сейчас, вместо того, чтобы поблагодарить меня за ожидание, ты избил меня дверью! — Смотря на Чую, лицо которого так и искрилось наигранным удивлением, щеки Дазая стали ещё краснее от обиды. — И не отнекивайся, что это было случайно! — Ладно, ладно, сейчас поцелую, и боль пройдёт, — встав на цыпочки, Накахара все же смог дотянуться до покрасневшего носа и легонько чмокнуть его. — Теперь мы можем пойти ужинать? — довольный прищур древесных глаз, означал молчаливое согласие. На кухне уже ждал накрытый стол: вилки и стаканы с гранатовым соком, который Чуя любил за терпкий вкус, заняли своё место рядом с тарелками, в которых соблазнительно поблескивали шумаи с креветками, недавно сваренные Дазаем. Сев за стол и пожелав друг другу приятного аппетита, Двойной Чёрный приступил к трапезе. — Так вкусно! Я даже не ожидал, — сочетание рисового теста, креветок и соевого соуса было слишком великолепным, и Чуя даже начал жалеть, что ранее так редко наслаждался ими. — Рад, что тебе понравилось, — похвала Чуи была особенно приятной: тот не любил льстить, поэтому все комплименты, сказанные им, были искренними. — Если бы я знал, что ты так хорошо готовишь, давно бы заставил тебя это делать каждый вечер. Может быть, тогда я бы чаще ужинал, — в лице Чуи проскользнуло сожаление. — Если ты этого хотел, то мог бы просто попросить. —Ладно, шучу, заставлять тебя пока что не буду, — прожевав ещё одну пельмешку, Чуя изменил своё мнение, — или все-таки буду… Вскоре тарелки опустели и оказались в посудомойке, а парни, взяв с собой большое и мягкое полотенце, чтобы сидеть на песке, направились к мотоциклу Накахары. Такой способ передвижения захватывал дух у обоих: порывы ветра, развевающие волосы и одежду, мотор, рычащий, словно гордый лев, желающий показать своё превосходство, и скорость, при которой все вокруг размывалось. Что может быть лучше? Но при этом была одна странность: шляпа Чуи всегда оставалась на месте, даже если ветер был слишком сильным, но сегодня тот почему-то оставил ее дома, несмотря на свою огромную любовь к шляпам. Может, он хотел окончательно забыть об утомляющей работе, о которой она напоминала или же просто захотел ощутить приятные поглаживания ветра в рыжих прядях. Стоя в небольшой пробке, мафиози случайно обратил внимание на руки Осаму, что всю дорого держались за его талию. Ощущать своей спиной чужие объятия было, несомненно, приятно, но мысли и взгляд Накахары приковало совершенно не это. На запястьях и предплечьях Дазая, еле заметно выглянувших из-под белой рубашки, совсем не было бинтов. В груди тут же разлилось тепло и в животе запорхали бабочки. Он сдержал обещание. — Спасибо, — вполголоса осторожно произнёс Накахара, глядя в карие глаза. Говорить громче было страшно, почему-то казалось, что эта уютная атмосфера пропадёт. Осаму ничего не ответил, но объятия стали заметно крепче. Дорога до пляжа была короткой и не заняла много времени, поэтому, когда облака затронул румянец, они уже были на месте. Мотоцикл остался припаркованным, а бывшие напарники, предварительно взяв полотенце и сняв обувь, чтобы очутиться в объятиях прохладного песка, устроились в паре метров от легких волн, которые лениво плескались, будто пытаясь дотянуться до босых ступней. — Шум моря так успокаивает, все тело само собой расслабилось, — такое умиротворение Чуя не чувствовал уже давно. — Настолько, что твоя голова не смогла сама держаться и приземлилась на мое плечо? — голос Дазая был наполнен иронией. — Тебе неудобно? — обижаться на привычные подколы даже не пришло в голову, и Чуя лишь обеспокоено взглянул в карие глаза. — Ты чего? Я же просто шучу, — такая реакция была слишком необычной для мафиози и Осаму, удивившись, прижал Накахару ближе, приобняв за талию. Тот и не сопротивлялся, наслаждаясь чужим теплом. — Смотри, облака так потемнели, а солнце, наоборот, покраснело! — Чуя выглядел так восхищенно, что Дазай тут же поспешил перевести взгляд в ту же сторону. Чуя не солгал, красота и вправду была неописуемой. Небо было окрашено сразу в три цвета: сверху аквамариновый, который рыжел приближаясь к солнцу, а затем, сгорая, превращался в фиолетовый. Облака же были темными и лишь их края просвечивали рыже-розовый слой неба. Главным в этой прекрасной картине, конечно же, было солнце, пылающее алым. Контур светила стал необычайно четким, наверное, чтобы каждым мог разглядеть его последние минуты перед забвением. Казалось, будто оно вовсе не хотело уходить и отчаянно пыталось вырваться, ослепляюще горя красным, озаряя волны ровной дорожкой, будто надеясь сбежать по ней, но неведомые силы тянули его вниз, пока оно совсем не исчезло. Вскоре небо совсем потемнело, но свет не исчез, солнце будто бы лишь потухло, превратившись в луну, которая не могла осветить небосвод, но все ещё ласкала слабым светом волны и землю, а на помощь к ней пришли тысячи маленьких звёзд. Грусть от смерти солнца совсем не ощущалось: оно вновь воскреснет утром, а пока можно полюбоваться ночным небосводом. Ночь была по-своему прекрасной и оторвать от неё взгляд было так же сложно. Казалось, что в ее мраке скрывалась какая-то тайна, разгадав которую, мир постигло бы вечное спокойствие, а может быть, наоборот, хаос, который бы уничтожил разумы людей, что были не готовы узнать это. Но, храня свои тайны, ночь также вытягивала чужие, заставляя говорить все самое сокровенное, разбивая все барьеры и маски. Вот и мысли, скрываемые Чуей первыми всплыли с глубин разума, и он не смог более сдерживать их внутри. — Я так счастлив, что ты освободил меня от работы, и теперь мы сидим здесь вместе. — Накахара невольно выделил последнее слово у себя в мыслях, — Спасибо тебе большое. — Не за что, правда, любовь же должна проявляться в беспокойстве друг о друге? — Разбираться в своих эмоциях все ещё было сложно для Осаму, поэтому вопрос был совсем не риторическим, и молчание послужило ему положительным ответом. — Я очень счастлив, что ты смог довериться мне. Я так…, —говорить эту фразу все ещё было страшно, ведь такими словами они часто не разбрасывались, — люблю тебя. — Дазай невольно впал в ступор от приятного чувства, растекшегося в груди от этих слов. Описать его он был не в силах, но этого и не требовалось, ведь ответ уже был известен где-то в глубине его сознания. — Я тоже, — Осаму ненадолго замялся, словно боясь говорить о слишком серьезном чувстве, — люблю тебя. В этот миг для Дазай окончательно отбросил все сомнения. Без Чуи он не сможет. Без яркого мира, который до появления Накахары был далёким и бесцветным. Все радовались и любовались, а Осаму не видел ничего. Кроме красочности вечеров в баре в компании Одасаку, в его жизни все было смертельно скучным. Он старался тянуться к свету, но все его попытки были слабыми и бесполезными, и он лишь снова падал во тьму, пока смерть Оды не подтолкнула его к радикальным мерам. Тогда, перейдя на службу в Детективное агенство, его жизнь впервые заиграла красками, но все ещё чего-то не хватало. Все цвело яркими пятнами-чувствами, которые разобрать было практически невозможно. Все казалось размытым, будто он страдает близорукостью, но его зрение было идеальным, в отличии от него самого. Так он и считал, пока миссии и случайные встречи с Чуей не подтолкнули мини-мафию к признанию, а Дазай согласился, думая, что это продлится недолго. Тогда он считал, что он всего лишь поиграется, пока вновь не осознает, что жизнь интереснее не станет. Но встречи становились все чаще и дольше, а мир оглушил его яркостью красок, и Осаму, который ранее никогда такого не ощущал, был в ужасе. Непонятные чувства горой свалились на его голову, но Накахара вновь помог ему разобраться во всем. И вот они теперь живут вместе довольно долгое время, и он с уверенностью может сказать, что нашёл смысл жизни. Впервые за долгое время, Осаму говорил чистую правду, глядя при этом в глаза: — Знаешь, все это время я пытался совершить самоубийство не из-за большого горя, а от скуки. Мир совсем не привлекал меня, и, по сравнению с другими, я чувствовал себя неполноценным, ведь все люди боятся умереть, а я совсем не ценю своей жизни. Но встретив тебя, я вдруг понял какого это испытывать счастье, любовь и многие другие чувства. И… я даже могу сказать, что наконец нашёл смысл жизни. — глаза Чуи с каждым словом все сильнее раскрывались от удивления, а щеки краснели. Он поднял голову с чужих плеч, чтобы лучше видеть чужой взгляд, невольно думая, что все это шутка. — И к-какой же он? — голос невольно стал подрагивать от страха. Осаму трепетно обхватил лицо Накахары ладонями, словно самую хрупкую драгоценность и, приблизившись, тихо прошептал прямо в чужие губы, чтобы никто другой не услышал: — Ты.