do re mi

      Если бы Уэнсдей задали вопрос «Какой подарок она хотела бы получить на день рождения», то Аддамс без раздумий бы ответила: «Покой. Оставьте меня в покое». Ясное предупреждение, адресованное Вещи, видимо, оказалось не столь убедительным. Уэнсдей не находила абсолютно ничего интересного в глупых песенках и сладких тортиках.       Банальная ерундистика, придуманная людьми, чтобы развеселить самих себя и на день избавиться от всепоглощающей рутины. В чём смысл радоваться дню рождения? Если не считать, что это ровно то же самое, что с нетерпением ждать своей кончины. С каждым годом ты неумолимо приближаешься к смерти. Так почему многие люди желают испытать на себе её обжигающе ледяные объятия? Уэнсдей посчитала это замечание весьма интересным.       А ещё эти подарки… Отвлекшись от печатной машинки, Аддамс стеклянным взглядом рассматривала подаренный Инид снуд. Не огорчил только цвет. Она не любила соглашаться с матерью, но при заселении в Офелию Холл та, стало быть, на самом деле сказала правдоподобную вещь: у Уэнсдей непереносимость пёстрых красок, что ясно прослеживалось и в имидже самой Аддамс, и в обилии эмоций на её бледном лице.       К оставленному Ксавьером торту Уэнсдей со вчерашнего утра так и не прикоснулась. Нет, она не испытывала отвращения к сладкому, просто этот вкус у неё больше ассоциировался с приятными эмоциями, которые, к примеру, она в достаточной мере испытала, выпустив пираний в бассейн к обидчикам своего младшего брата. Девушка живо отдёрнула себя от рассматривания сладкого подарка и приступила к работе с печатной машинкой.       Да, в тот день Уэнсдей испытала сладость мести, и никакие тортики и пирожные не сравнятся с этим чувством вседозволенности. Она не привыкла спрашивать разрешения у других людей, ей хватало услышать разрешение от себя самой. «Действуй, Уэнсдей.»       Ещё приносило удовольствие в тишине комнаты погрузиться в собственный роман. Уэнсдей с неким упоением наблюдала, как бумага медленно ползла вверх с каждой напечатанной строчкой. Белые, как сахар, пальцы без спешки пробегались по клавиатуре, с каждым стуком выбивая на листе буквы. Это занятие сильно затягивало, все мысли уже давно были сфокусированы на одном лишь развитии сюжетной линии. Аддамс, погрузившись в работу, не заметила возвращения своей соседки.       — Всё-таки решила не трогать торт? — несмело поинтересовалась Инид. Уэнсдей, совершенно не желая отрываться от своего занятия, резонно ответила:       — Как видишь, — и действительно. На сладком подарочке не было видно никаких следов. Аддамс даже не попробовала шоколадный крем, не говоря уже о целом куске.       Инид досадно протянула, поджав губы:       — Его стоит убрать в холодное место, не думаешь?       — Можешь съесть сама, — парировала Аддамс, вчитываясь в уже напечатанный текст. Лёгкий мороз пробежался по спине. — Или вместе с Аяксом, мне всё равно. Я такое не предпочитаю.       Инид дернула уголком рта и приблизилась к столику соседки, забирая коробку с тортом. Это немного не входило в планы ребят, но лучше уж съесть торт самим, чем ждать, пока тот испортится. Тем более, сама Уэнсдей этого против не была, да даже больше — сама дала подсказку.       Синклер зашлёпала ботинками в сторону выхода, и после послышался хлопок закрывающейся двери. Аддамс с долгожданным облегчением выдохнула. На одну вещь, напоминавшую ей Ксавьера, в помещении стало меньше. Девушка размяла пальцы и кисти, снова склоняясь над печатной машинкой.       Болезненное раздражение.       Инид сбила её с писательского настроя, пальцы значительно реже касались громких кнопок, но в конце концов Аддамс допечатала эту страницу. С какой-то особой бережливостью подняла лист бумаги в воздух, пробегаясь хмурым взглядом по собственным строчкам, над которыми она корпела последние полчаса.       Категоричное «нет», и скомканная бумажка успешно приземлилась в центре урны. Уэнсдей не хотела признавать, что какое-то странное чувство, осевшее в её груди опухолью ещё вчера, мешало ей сконцентрироваться на творческом процессе.       Ну, что за глупости…       Меньше всего Уэнсдей хотелось думать о том, что кто-то иной стал оказывать на неё влияние. Это странно, это непривычно, это неправильно для неё. Инид не раз делилась с Аддамс тем, что чувствовала, когда находилась рядом с Аяксом. Конечно, она не надеялась на поддержание этой темы со стороны самой Уэнсдей, но выговориться кому-то хотелось. Аддамс слушала это безучастно, она не разделяла с Инид мнения, что подростковая любовь — самое светлое чувство в жизни. Светлое? С каких пор бесполезная привязанность к человеку считалась светлым чувством?       Уэнсдей вставила пустой лист в машинку и начала печатать страницу заново, снова пытаясь освободить свой усталый разум от отягощающих мыслей. Работа опять шла туго.       Девушка надеялась, что до вечера её никто трогать не будет. Сначала она проведёт свой писательский час в полной гармонии, а потом приступит к своему расследованию. Нельзя тратить силы на разгадывание других лишних вещей. Как например…       «После бала я правда попытался забыть о тебе, но…» — нервные подергивания руками и приглушённый тон речи, почти угасающий. Ксавьер обеспокоенно смотрел на Уэнсдей, дожидаясь от неё какой-либо реакции, но Аддамс сама не понимала, что чувствовала, и ей это не нравилось. Совсем не нравилось. Чувство неопределенности ставило в тупик, заставляло ощущать себя уязвимой: «Я слышу, как ты играешь.» — протянутая к мольберту рука замерла почти у самого лица Уэнсдей — она напряглась, но отводить изучающего взгляда с картины не стала. Девушка на холсте провела смычком по натянутым струнам виолончели, густая мелодия коснулась ушей Аддамс: «Когда ты погружаешься в музыку, видно настоящую тебя.» — ступив шаг назад от картины, Уэнсдей развернулась и решительным шагом поспешила к выходу из мастерской.       Пальцы снова зависли в считанных сантиметрах от клавиатуры. Сердце заклокотало в груди, Аддамс прикрыла глаза, с раздражением сжимая раскрытые ладони в кулаки.       Откуда у Ксавьера такая чёткая убеждённость в том, что он знает настоящую Уэнсдей? Неужели он полагает, что Аддамс так легко разгадать? И почему он вообще о ней думает?       Девушка втянула воздух через нос, отрезвляя мысли. Так продолжаться больше не может, нет… Не имеет права! Ксавьер — не тот человек, о котором стоит думать в свободное время, но со вчерашнего дня он буквально засел в голове Аддамс. Это раздражало, это доставляло дискомфорт и непривычные симптомы…       Правая рука Уэнсдей так и не прикоснулась к первой клавише. Ей что, подлили в воду настойку белладонны?       — Вещь, принеси зеркало со стола Инид. — «Друг» за полминуты успел выполнить просьбу, и Уэнсдей начала разглядывать свои зрачки в отражении, оттягивая пальцами нижнее веко.       Нет, её никто не отравлял, кожа оставалась бледной, и с глазами никаких изменений не наблюдалось. Но это ещё больше озадачило девушку, ведь некоторые симптомы можно было бы списать на яд: чувство жара, учащённое сердцебиение и бредовые мысли, засевшие в её голове.       Видимо, сегодняшний писательский час немного сдвинется по графику. Уэнсдей ощутила острую потребность в свежем воздухе и вышла из комнаты.

***

      Ксавьер не удивился заявлению Инид о том, что праздничный торт придётся доедать им самим, но несколько огорчился. В душе ещё таилась надежда, что Уэнсдей соблазнится на тёмный шоколад, но это мнение оказалось стопроцентно ошибочным.       Торп старался сгладить острые моменты в их с Уэнсдей натянутых отношениях, но получалось с трудом. Аддамс была слишком увлечена погоней за преступником, что начала видеть во всех попытках Ксавьера внести свою лепту в расследовании какие-то зацепки. И наверняка тот трюк с играющей нарисованной виолончелью девушку никак не впечатлил. Ксавьер мог догадываться, что зря вчера ляпнул про «настоящую Уэнсдей». В чёрных глазах он видел одно лишь недоверие.       Торп отступил бы, но кто так вообще делает? Когда кровь закипает вблизи низкой чёрной макушки, а дыхание сбивается? Этого не должно было происходить, но Ксавьер, не задумываясь, запечатлял на бумаге холодный взгляд тёмных глаз за густой чёлкой. Что-то явно мешало ему сосредоточиться за работой. Руки сами наносили смелые штрихи, и на молочной бумаге постепенно вырисовывалось знакомое лицо.       За оживлённой беседой в кругу друзей к торту он так и не притронулся, и когда подставка полностью опустела, Ксавьер поднялся со скамьи.       — Прогуляюсь, — неловко выронил он и, спрятав руки в карманах ветровки, покинул компанию, что так и осталась сидеть за столом во внутреннем дворике академии.       Это утомляло — мысли о Уэнсдей, а ещё Торп рядом с ней чувствовал себя уязвимо. Как предсказуемо. Лицо этой тучки никогда не меняло красок в присутствии Ксавьера, это давило остриём кинжала в район солнечного сплетения, вынуждало задерживать дыхание. Под недоверчивым стальным взглядом Торп боялся, что его вздохи сочтены.       Недоверие. Единственная эмоция, которую мог читать юноша на лице Уэнсдей и которую регулярно замечал, когда Аддамс с ним разговаривала. Это было неприятно, скрипело в душе, отдавалось сухостью во рту. Её взгляд отравлял, заставлял увядать. Торп спасался от этого взгляда, но только сильнее завязывал узлы вокруг своего тела. Это было нестерпимо и неизбежно. Он попался в паутину этого паука и выбраться сможет только одним путём.       Нужно поговорить с Уэнсдей. Есть небольшой шанс, что паук ещё не проголодался.       Слова, которыми он начнёт разговор, успеет придумать позже. Первый шаг должен сделать он. Сам запутаться в этих нитях и ждать появления Уэнсдей. К счастью, долго искать девушку не пришлось. Снова ошибся — паук сам его нашел.       Аддамс, затаившаяся в коридоре на скамье, пропитывала атмосферу вокруг себя мрачноватой энергетикой. Во внутреннем дворике оказалось значительно больше людей, чем она рассчитывала. А рассчитывала она на максимум двоих-трёх. Перевести дух до конца не получится, но возвращаться обратно в общежитие совершенно не хотелось.       Сложенные на коленях руки ощутимо окоченели, когда несфокусированным взглядом Уэнсдей заметила рядом со скамьёй движение чьих-то ног. В груди образовалась надоедливая заноза — острая игла, прокалывающая само сердце. Уэнсдей подняла тяжёлый взгляд вверх: прямо на лицо того человека, кто посчитал необходимым нарушить и без того ветхий покой девушки.       — Я надеялся, что ты хотя бы попробуешь торт. — Неверный ход. Аддамс укоризненно нахмурила брови. Ксавьер ощутил холодок, исходящий от Уэнсдей, что было подобно смраду от мертвеца. — Мы старались с ребятами, когда делали его.       — Можешь обидеться. — Торп не услышал в спокойном голосе девушки вызова. — Несложно было догадаться, что сладкое я не люблю.       Полуправда, но никак не ложь.       Пока Аддамс была занята разглядыванием своих рук, Ксавьер активно соображал, какую глупость на эмоциях лучше не выронить. Холодно мыслить в присутствии этой ходячей тучи совсем не получалось. Идея серьезно поговорить с Уэнсдей уже не слыла для юноши вынужденной мерой, но уходить было запрещено, просто противопоказано.       — Слушай, насчёт картины… — слова застряли в глотке, Ксавьер поспешил как можно тише прочистить горло. Уэнсдей не сводила с парня оценивающего взгляда.       Она снова жадно цеплялась за любые слова и жесты. Она изучала его, одержимая наконец идеей избавиться от головной боли в виде очередной и совершенно ненужной для неё загадки. Каким способом Ксавьер мог влиять на её настроение? Ладно, настроение, но как он умудрился залезть в её мысли? И как нашёл смелости?       — Мои слова были искренними, — не выдержав испытания под гнётом тёмных глаз, быстро дополнил мысль: — Мне нравится, как ты играешь. Очень.       Уэнсдей молчала, не находя симметричного ответа: снова не отыскивая ответа на свои вопросы. Что заставляет её сущность волноваться вблизи Ксавьера и почему вчерашняя встреча так засела в её сознании? Аддамс еле заметно скривила губы, а после её лицо снова окаменело.       — Я понял, ты не хочешь об этом говорить, — наконец сдался, но сразу приступил к иной тактике: — Может, заинтересуешься кое-каким местом? Думаю, тебе понравится. Я сам недавно нашёл его… Точнее, Аякс показал.       — Что за место? — уловка сработала, и Ксавьер позволил себе с дерганой улыбкой на лице ответить:       — Сама увидишь. Это сюрприз. О сюрпризах раньше времени узнавать не принято.       Недовольная ответом, Уэнсдей смерила юношу стеклянным взглядом, но пойти за ним не отказалась. В голове затаилась подозрительно заманчивая идея подыграть Ксавьеру. Быть может, сегодня она сможет найти недостающие пазлы, которые продвинут её расследование вперёд.       Нет, её соблазнило не место, её привлекла возможность провести время с ним. Она и сама это не осознавала, как ослеплённый языками огня мотылёк. Уэнсдей могла угодить в пекло и сгореть заживо или выгодно пролить свет на множество своих загадок.       Она сама приняла это решение. Ксавьер молча вёл её по коридорам академии.       — Закрой глаза… — мягкое повеление, бархатный шёпот на ухо. Уэнсдей погасила внутри желание съязвить, и затмила себе обзор протянутыми к лицу ладонями.       Торп спорить не стал. Всё-таки эффект почти будет достигнут. Скрипучая дубовая дверь отворилась, и Аддамс сделала первые шаги навстречу новой загадке. Не дожидаясь Ксавьера, Уэнсдей убрала руки и внимательно осмотрела комнату, куда её завлекли. Она так и не поняла, что место из себя конкретно представляло, но дедуктивные способности подсказывали, что здесь, вероятно всего, хранили всю неугодную для академии безделицу.       Пустошь. Ледяная и притягивающая. И ни единой души. Уэнсдей сдержала внутри желание спросить у Ксавьера, почему он раньше не приводил её сюда. Это было бы неплохим укрытием для уединения с самим с собой.       — Классно, да? — Аддамс даже не кивнула, но Торп наверняка знал, что сюрприз девушке пришёлся по вкусу. Отрешённое место, о котором почти никто не знал и не догадывался. Но больше всего Ксавьер желал показать своей мрачной спутнице пианино, укрытое пледом. — Я подумал, что ты умеешь играть на нём. — Рывком стянул с музыкального инструмента это покрывало.       Уэнсдей стушевалась. Она не этого ожидала, совсем не этого… Почему Ксавьер снова продолжил эту тему музыки? Если он опять продолжит с уверенностью твердить, что знает её настоящую, Аддамс попросит Вещь ночью пробраться в мужское общежитие и…       — Немного умею, — постаралась звучать бесцветно.       — Я нашёл кое-какие ноты, но так и не научился их хорошо читать. — Поднял клавиатурный клап и уселся за пуфик, который с виду напоминал скамейку с мягкой обивкой. Ксавьер закрепил перед глазами нотный текст.       Уэнсдей со стороны всё наблюдала и не решалась подойти ближе. Рой мыслей в голове утихал, почему-то обстановка в этой заброшенной комнате действовала на неё как-то усыпляющее: притупляло стремление к каждому действию Ксавьера приплетать скрытый смысл.       — Иногда занимаюсь тут, когда хочется отдохнуть от картин. — Аддамс цеплялась взглядом за его спину. — Я ещё новичок; надеюсь, твои уши не отсохнут от моих… навыков.       Левая и правая рука заняли места на клавиатуре у малой и первой октавы соответственно. Уэнсдей слегка зажмурилась, но дослушала игру Ксавьера до конца. Он много раз застревал на месте, ища глазами нужные ноты на клавиатуре. Музыка выходила фальшивой, ломаной, но, Уэнсдей готова признать, вполне узнаваемой.       Выбор мелодии Ксавьера не оставил Аддамс стоять равнодушной в сторонке. Когда юноша закончил играть, девушка приблизилась к пианино и заняла место на скамье по левый бок от Торпа.       — Расслабься, — на выдохе произнесла Уэнсдей, по привычке разминая пальцы.       «Да уж, рядом с тобой расслабишься…» — пронеслось в голове Ксавьера надоедливым комариным писком, который он тут же поспешил от себя отогнать и сконцентрироваться целиком и полностью на Уэнсдей.       — Повторяй за мной. — Тонкие пальчики ловко заскользили по пожелтевшим клавишам расстроенного пианино. Музыка лилась и обрывалась, когда Ксавьер предпринимал попытки подглядывать в нотный текст.       Торп снова с трудом проглотил слюну, забывшись рядом с Уэнсдей. Её шустрые руки легко справлялись с игрой на пианино, пока Ксавьер упорно пытался повторять за своим наставником, по большей части отыгрывая ноты на высоких октавах.       Электрический заряд пробежался по её коже, когда она увлеченно потянулась рукой к правой половине клавиатуры и ощутила, как их с Ксавьером ладони встретились. Это произошло неумышленно. Он следовал тексту нот, она — желанию выровнять мелодию.       — С чего ты решил, что знаешь меня, Ксавьер? — продолжая играть, поинтересовалась невнятно Уэнсдей. Её руки колотило, она почему-то понадеялась, что парень её вопроса не услышит. Но получилось совсем наоборот. Всё это время юноша был внимателен. Казалось, в этой комнате все его ощущения разом обострились. Он мог даже услышать шум крови в собственных венах, не говоря уже об Аддамс и её сакральном шёпоте.       Уэнсдей показательно медлила, предугадывая, к какой октаве решит вернуться Ксавьер. Несмелые касания по клавишам пианино приводили юношу в немой восторг. Холодная, как январь, композиция пробирала до мурашек. Эта тематика Сайлент Хилл казалась для Уэнсдей весьма симпатичной.       — Просто показалось… — неверный ответ, и Уэнсдей демонстративно нажала не ту клавишу, сбивая музыку с правильного ритма. — Мне недавно показалось, что я слишком много думаю о тебе.       — Почему? — Ксавьер отвел взгляд, метаясь между выбором: соврать, умолчать или признаться.       Но он обманулся, ведь выбора у него и не было. Ложь Уэнсдей распознавала виртуозно, особенно когда собеседник был взволнован, прямо как Торп сейчас. Умолчать тоже вряд ли получится, иначе вся его идея сгладить отношения рискует провалиться.       — Когда я написал ту самую картину, подумал, что на этом мои порывы закончатся. — Ксавьер убрал руки с инструмента, да и сама девушка после нескольких нот тоже перестала играть. — Но они продолжались очень долго. У меня половина альбома занята рисунками тебя.       Аддамс испытала резкое желание ретироваться, но почему-то затормозила саму себя. Пугающие и абсурдные догадки обретали плоть, и Уэнсдей всё больше хотелось отмахнуться от них. Всё было точно так же, как рассказывала Инид, в красках описывая своё «животное возбуждение» во время поцелуя с Аяксом. Всё-таки зря Аддамс тогда не абстрагировалась от этой болтовни.       Учащённое сердцебиение, сбитое дыхание, лёгкий жар в области лица. Это было не отравление, что несомненно огорчало. Девушка разглядела в свете тусклой лампы лёгкий румянец на щеках Ксавьера. В голову взбрела безумная идея.       Этот вечер она точно унесёт с собой в могилу, как тайну.       — Поцелуй меня. — Торп почти не шелохнулся, но что-то внутри тяжёлым грузом упало вниз, и юноше удалось с трудом повернуться к Уэнсдей. — Дважды просить не буду.       Её выражение лица оставалось почти невозмутимым. Ксавьер рискнул наклониться ближе, заглядывая в чужие глаза. Ничего, кроме пустоты. Его губ тронула улыбка. Она шутит?       Нет, всё-таки нет. Глупая мысль. Когда последний раз Уэнсдей шутила?       И Торп твёрдо решил. Всё равно, что скрывалось за этими словами, это был шанс и для Ксавьера, чтобы тот тоже смог разобраться с собственными чувствами. Было бы глупо упустить такую возможность.       — Знаешь, меня даже умиляет, когда ты приказы просьбами называешь.       Им двоим предстояло ещё многое обдумать. Аддамс поглощена идеей распутать расследование, а признание Ксавьера в том, что он часто пропадает за игрой, только спутало собранные ниточки. Торп искренне не понимал, что творилось с ним, когда он встречался взглядом с этой тучей. Смешение двух стихий, пламя и лёд, взрывной коктейль.       Юноша прикрыл глаза, несмело касаясь своими губами чужих. Уэнсдей лишь слабо вздрогнула, неумело отвечая на поцелуй. Это опьяняло.       Торп взял на себя смелость коснуться руками её плеч, она никак не отреагировала и даже не открыла глаза, когда Ксавьер незаметно отстранился, чтобы насладиться разглядыванием девичьего лица. Это одурманивало.       Последние краники дыхания перекрылись, когда холодная ладонь Уэнсдей коснулась пылающего лица Ксавьера, а сама девушка в мгновение ока сама прильнула к парню за продолжением поцелуя. Это стало точкой невозврата. Разум окончательно расплылся, а Аддамс непозволительно сильно увлеклась анализом собственных ощущений. Не хватало прикосновений, не хватало времени и воздуха. Эта погоня за ответами заставляла чувствовать себя уязвимыми перед друг другом.       Уэнсдей слабо тряхнула головой, заползая на теплые колени Торпа. Жар внутри расползался по всему телу, обжигал пальцы, сводил еле ощутимыми спазмами живот. Требовал ещё, а сил противиться желанию уже не оставалось.       Нужно больше. Нужно здесь и сейчас.       Нет, это совсем не то, чего она так сильно боялась. Уэнсдей не может вести себя подобно матери. Она это делает вовсе не из-за симпатии и, само собой, не из-за любви. Это чуждо для неё. Как только Уэнсдей поймет, что тяготило её со вчерашнего дня, сразу отстранится и, возможно, неделю точно говорить с Торпом не будет. Для него это не в новинку, для неё — тем более.       Она ослепла в охоте за разгадками, Уэнсдей всё-таки коснулась крылышками языка пламени. Аддамс сгорала в этом огне, подрагивая от невесомых прикосновений к талии и бёдрам. Задыхалась от мягких губ, прокладывающих цепочку поцелуев от шеи до ключицы.       Это было даже лучше, чем наблюдать за страданиями обидчиков её брата, в разы слаще. Терпение таяло почти на глазах, как восковая свеча. Уэнсдей сама прижималась к парню. Она упорно отрицала версию Инид, пыталась придумать свою собственную, но не получалось.       Ладони Ксавьера внезапно поймали руки девушки, когда та потянулась, чтобы развязать галстук. Воздуха катастрофически не хватало. Вблизи Ксавьера почему-то многие потребности Аддамс обострялись.       — Нет, Уэнсдей, — твердо вымолвил юноша, заправляя выбившуюся прядь тёмных волос Аддамс за ухо. — Я не хочу заходить… так далеко. Это неправильно.       — Понятно, — буркнула девушка, вставая с пуфика на ватные ноги. Коленки ощутимо ослабли, и Уэнсдей хмуро взглянула на Ксавьера, что поднялся за ней следом. — Поговорим... потом.       Аддамс поспешила оставить Торпа в комнате одного. Она определённо получит ответы на свои вопросы, потому что рано или поздно ещё захочет поиграть с Ксавьером в четыре руки. Пока Уэнсдей не найдёт ответов, покоя ей не видать.       А ещё она никогда не признает, что версия Инид на какой-то короткий миг показалась ей не такой уж и бредовой.