Гринч носит черное

Раньше у них был заведенный порядок: они либо избегали друг друга, либо обменивались язвительными комментариями, но только в случае необходимости. Уэнсдей угрожала убить ее самыми возмутительными способами, а Инид оскорбляла (едва ли — она не слишком хорошо умела быть злой) отсутствие у Уэнсдей общечеловеческих эмоций или, если она действительно хотела досадить ей, высмеивала ее неспособность сжечь школу дотла. Это было единожды, и она больше не собиралась так говорить, считая, по-видимому, что если скажет Уэнсдей, что она не сможет чего-то сделать, она воспримет это как вызов. Да и несколько галлонов жидкости для зажигалок, которые на следующий день заполнили половину комнаты Инид, вызывали беспокойство. Но внезапно, нежданно-негаданно, и без всяких побуждений, Уэнсдей, казалось, захотела изменить свой распорядок дня. Ее угрозы не были пустыми и не иссякли, они просто… прекратились. И это радиомолчание затянулось примерно на неделю, Уэнсдей почти не появлялась в комнате, когда Инид была там, и тайком возвращалась, когда была уверена, что Инид спит, — исчезала же, когда Инид просыпалась. А потом началось вот это. Теперь едва ли проходит день без того, чтобы Инид не засыпали комплиментами, и это… странно. Не комфортно. Мягко говоря, тревожно. Инид вспомнила, как странно все было, когда она вышла из душа около десяти минут назад, и вместо канистр с горючими отходами, разбросанных по ее комнате, были… черные розы. Десятки и сотни. На ее столе, на ее кровати, даже в ее шкафу. Цветов было так много, что лепестков было больше, чем места на полу. И Уэнсдей стояла посреди всего этого с единственной красной розой в руке, одетая в черное кружевное платье до пола. И именно там она стояла в течение десяти минут созерцания со стороны Инид, неловко топчащейся в дверях ванной с полотенцем в руке и мокрыми волосами, капли с которых стекали по ее шее. Наконец, Инид выпустила вздох, который хотела бы никогда не выпускать, потому что, возможно, это убило бы ее, и ей не пришлось бы существовать в этом странном измерении, где находится Уэнсдей… Каком измерении? Добром? Нет. Потому что Уэнсдей была совсем не такой, как показали многочисленные случаи, когда она просыпалась и видела свои фотографии, прикрепленные на пугающих средневековых пыточных приспособлениях. А теперь это… — Уэнсдей? Какого хрена? Голова Уэнсдей наклоняется в сторону, ее волосы выбиваются из традиционных тщательно заплетенных косичек и каскадом темных волн падают на спину. Это почти красиво, если бы не жуткая подборка цветов для похоронного бюро, окружающих ее. — Тебе не нравится? Инид смеется — потому что что еще ей оставалось делать? — обходя цветы, чтобы не чувствовать себя огражденной морем обсидиана: — Нет. — А потом добавляет: — Да, то есть… что? Уэнсдей поджимает губы, дрожащими пальцами протягивает Инид единственную красную розу, чтобы та взяла ее. Уэнсдей начинает исполнять какой-то танец — что-то странное, в стиле восьмидесятых, и очень хорошо продуманное, учитывая, что она может двигаться среди цветов плавно, как вода, со всей грацией крылатого зверя, останавливаясь, как только она делает полный круг по комнате и теперь стоит перед Инид Инид неуверенно пятится, но Уэнсдей не колеблется, прижимаясь все ближе и ближе, пока Инид не чувствует, что ее спина упирается в стену. Уэнсдей проводит тыльной стороной ладони по лицу Инид с мерзкой улыбкой, которая выглядела так, будто ей было больно это делать, говоря: — Она поцеловала меня, она поцеловала дьявола. Только прекрасная душа стала бы целовать проклятого. Они стояли там, девушка, подходящая для роли в «трупе невесты» Тима Бертона, и оборотень, пугливый, как щенок, еще мгновение, прежде чем Уэнсдей оправилась от того, что ее охватило, и вернулась к своей — определенно на пустой стороне комнаты — пишущей машинке. Инид думает, что ее сейчас вырвет.

***

Инид думает, что, может быть, ей приснился плохой сон. Потому что, когда она старалась не топтать цветы, готовясь к занятиям, и вернулась через час, там не осталось ни единого шипа. Как будто их никогда и не было. Но, конечно, все было, потому что красная роза стоит в вазе с водой на ее кровати, а платье Уэнсдей висит в шкафу, и у нее кружится голова, потому что все это не имеет смысла. Она ненадолго задумывается, спрашивая Вещь, знает ли он, что происходит, но Вещь ушел вместе с Уэнсдей, и ей нечего делать, кроме как думать. Может быть, это был какой-то план. Или пытка — Уэнсдей любила пытки, и ничто не было так болезненно, как то, что было на уме людей, когда они сбиты с толку. Или, может быть, Инид должна была подготовиться к странному повороту событий, потому что тогда она была бы уязвима — и это было бы идеально для атаки. Поэтому она весь день сидит на взводе, занимаясь на уроках, не поворачиваясь спиной к пустому месту, двери или окну, и вздрагивает, когда Йоко садится рядом с ней в коридоре, перед которой она извиняется и упоминает, что плохо спит. А потом они приходят в столовую и обнаруживают, что дверь заперта — студенты снаружи ропщут и злятся, когда их желудки выворачивает, потому что, черт возьми, сокрытие еды от подростков? Опасная игра. Дверь открывается для Инид и закрывается перед Йоко, внутри только один очень большой стол с золотыми столовыми приборами (странно, что не серебряными) и сервировкой, подобающей королю. Она подходит, и очень седой дворецкий наливает ей бокал красного вина и выдвигает для нее стул. Уэнсдей сидит в конце стола, не мигая уставившись на блондинку, которая чувствует, что ее голова вот-вот отвалится от давления внутри черепа. — Опять же, Уэнсдей, какого хрена? Уэнсдей движется в темноту — потому что какой романтический ужин без одного только света свечей? — и играет хор струнных инструментов, слишком громко, чтобы их можно было перекричать. Это дает Инид время подумать. Романтический ужин? Потому что это то, на что это было похоже, не то чтобы у нее был большой опыт в этой области, но это соответствовало каждому роману, который она когда-либо читала — (в основном фанфики), и это было похоже на какой-то поворотный момент в отношениях, если бы это был кто угодно, но не Уэнсдей Аддамс. Потому что, конечно же, Уэнсдей Аддамс не рассматривает ее в таком плане. Она провела месяцы, рассказывая об убийстве — ужасном и унизительном. Но стоит признать, что Уэнсдей не была из тех, кого она могла бы полностью понять. Потому что Уэнсдей была особенно грустной, когда Инид съехала, и это та эмоция, которую она никогда не проявляла, и Уэнсдей не боялась когтей и клыков, но, очевидно, некоторые вещи пугали ее, потому что она не хотела быть в комнате, когда Инид была в ней. И Уэнсдей прикоснулась к ней — к ее щеке; легко, как перышко, и едва заметно, но смотрела на нее так, словно она была под каким-то заклинанием, — и Уэнсдей не сорвалась, не потеряла контроль. Уэнсдей осыпала ее розами — поразительно, но ни одна из них не появилась из насадки для душа и не убила ее, — а теперь и вовсе эта роза будто хранится в колбе из «Красавицы и Чудовища». Инид вздохнула, понимая, что урчание в животе отчасти было вызвано голодом, и решила откусить кусочек стейка со своей тарелки, и он, вероятно, стоил больше ее жизни, но она не могла употребить его должным образом, потому что поняла, что большая часть урчания в животе была бабочками. Уэнсдей подождала, пока Инид закончит есть, выглядя немного нетерпеливой, и ее глаза сосредоточились на бокале вина, который Инид отставила, потому что, черт возьми, какого хрена, а затем, казалось, успокоилась, когда музыка стихла. Уэнсдей заговорила, ее голос был полон эмоций, а в глазах мерцало что-то такое, что выглядело так, будто это заставило Уэнсдей захотеть совершить преступление, учитывая побелевшие костяшки пальцев: — Я называю ее дьяволом, потому что она заставляет меня хотеть грешить, и каждый раз, когда она стучит, я не могу не впустить ее. Уэнсдей встает и исчезает в одной из боковых дверей кафетерия, а Инид смотрит на дворецкого: — Э-э… есть шанс, что я могу захватить что-нибудь из этого с собой..? Его глаза сужаются. — Да… хорошо, я просто… Можно мне уйти? Он уходит.

***

Приближается Рождество, и одной из лучших его частей было то, что академию нарядили. Гирлянды, обернутые вокруг каждого светильника, огромная елка во дворе, музыка, проникающая через звуковую систему. Она просто казалась теплой и домашней — такой, с чем Инид была не очень знакома, но она представляла, что все будет хорошо. Ее комнате был придан тот же вид: разноцветные огни и мишура на ее стороне, мягкие подушки, одеяла и все такое, чтобы она выглядела как сезонный универмаг, и ее сердце выскакивало из груди, когда она смотрела на все это. Если она тогда просто восхитилась, то сейчас ей показалось, что она вот-вот лопнет, когда она повернулась, а Уэнсдей не было за ее столом; она была занята тем, что вешала свой собственный набор темно-красных рождественских гирлянд на свою сторону. — Так-так. — Она слышит, как Уэнсдей вздыхает, усмехаясь про себя, когда она издевательски вытирает слезу искусственной горечи, когда Уэнсдей поворачивается к ней: — Посмотри, чье-то маленькое сердечко сегодня выросло на три размера. Уэнсдей качает головой — она хочет снова уйти и побыть одна, и это то, что она делала чаще всего в общежитии, — и Инид наблюдает, как бабочки порхают над маленькой улыбкой, растягивающей идеальные губы. Идеальные губы. Новое дополнение к множеству мыслей, гоняющихся по голове Инид, когда в последнее время речь заходит об Уэнсдей. — На самом деле, это выглядит потрясающе! Инид восхищается, опираясь на раму своей кровати и наблюдая, как Уэнсдей встает на цыпочки, пытаясь дотянуться до одной части светильников, которая насмешливо свисает оттуда, куда она не может дотянуться Инид хихикает, подскакивая, чтобы повесить светильники на место из-за спины Уэнсдей. Она не осознает своей ошибки, пока Уэнсдей не оборачивается и их лица почти соприкасаются. Инид опускает руку с того места, где она была поднята, прочищает горло и смотрит куда угодно, но только не в любопытные глаза, которые наблюдают за ней. Она понимает, что находится на другой стороне Уэнсдей, и ее до сих пор не ударили ножом. Она понимает, что она ближе к Уэнсдей, чем когда-либо, и в нее не вонзили ножницы. — Я… Уэнсдей хмыкает, это переходит в смех, и она качает головой. — Что? Уэнсдей наклоняет голову, что-то такое восхитительно обыденное — все это на самом деле так блаженно по-домашнему, — отчего Инид вроде как хочет сделать сальто назад; это чистое счастья, поднимающегося вверх. — Это завораживает. У меня нет ни малейшего желания калечить тебя. Инид прищуривает глаза: — Спасибо? Маленькая рука протягивается между ними, тыльная сторона касается груди Уэнсдей, а ладонь находится в волоске от груди Инид. — Это так странно. — Продолжает она, голос едва громче шепота, и Инид чувствует, что она свисает с обрыва, готовая упасть в любую минуту, утонуть в темных глазах и почему-то чувствует себя в полной безопасности. — Я ненавидела тебя. Я хотела, чтобы ты ушла. А теперь я не могу представить себе мир без тебя. Инид тяжело сглатывает, эмоции застревают у нее в груди, а глаза немного затуманиваются, потому что она наклоняется все ближе и ближе, и не может сосредоточиться, чувства наполнены запахом дуба и чем-то отдаленно похожим на мужской одеколон: — Я… я никогда не ненавидела тебя. Я думала, что всем этим — розы, стихи, ужин… я не знаю, будто ты пыталась причинить мне боль каким-то другим способом. Уэнсдей отстраняется, на ее веснушчатом лице отражается замешательство. Инид несколько раз моргает, пытаясь избавиться от пьянящего чувства в голове: — Ты думала, я пытаюсь причинить тебе боль? Инид тупо кивает: — Ну, да. Иначе зачем бы ты все это делала? Темные глаза сузились. Не в плохом смысле, но как будто она пытается подразнить ее — это все равно сбивает с толку и очаровывает Инид, которая с благоговением наблюдает, как Уэнсдей улыбается — она отвечает искренне: — Я сказала своим родителям, что хочу ухаживать за тобой. Они сказали мне, что так можно проявить знаки внимания. Инид думает, что может упасть в обморок, но гибкие руки обвиваются вокруг ее шеи, чтобы удержать ее на ногах, ее собственные руки липкие и дрожащие находят опору на талии Уэнсдей: — Обычно ты должна сказать человеку, который тебе нравится, что он тебе нравится. Брови Уэнсдей хмурятся: — Я это сделала. — Говорит она категорично. — Я безжалостно игнорировала тебя, как говорят репосты в твоем блоге. Это заставило Инид взволнованно подпрыгнуть с улыбкой на лице: — Ты читаешь мой блог? Уэнсдей хмурится: — Мне не следовало делиться с тобой этой информацией. — Какой твой любимый пост из моих? Как давно ты этим занимаешься? О боже, ты ведь читала о цветах, не так ли? Я не думаю, что это было ужасно, это было просто странно, потому что ты перешла от попыток задушить меня во сне к роли трупа невесты, и это было действительно мило… — Инид? Инид делает резкий вдох сквозь зубы, проглатывая остаток своей болтовни: — Да? — Инид. — Уэнсдей улыбается, а затем говорит: — Поцелуй меня.