Гринч носит черное

— Я буду сражаться за тебя. Инид была едва в сознании. Было такое чувство, как будто ее ударили по голове и протащили по тротуару, так как ее слова были невнятными и все ее движения были нечеткими. Но ее рот двигался быстрее, чем ее разум или кулак, стучащий в дверь, и это считалось нормальным. Именно нормальной она и была, и она проклинала своих родителей за это больше, чем обычно. Уэнсдей стояла в дверях комнаты в общежитии, в которую она вернулась после периода отстранения, который она провела в поместье Аддамс, прислонившись к панелям со скрещенными руками и едва заметной морщинкой на коже ее лба. Нахмуренный взгляд был больше похож на легкий наклон ее лба вперед, но Инид хорошо ее знала. Знала, что означает каждое малейшее движение ее губ, о чем предупреждает каждое изменяющееся сжатие ее челюсти. Она знала Уэнсдей лучше, чем что-либо еще — лучше, чем трофеи, которыми она дорожила, или выглаженные утюгом складки на ее форме. — Я бы предпочла быть наполнена ртутью. — Это и был ответ Уэнсдей, голос пропитан сном, когда она остекленело смотрит на блондинку. Их размолвка была грубой. Шесть месяцев назад утром Уэнсдей проснулась с ощущением, что что-то не так. И когда она села, и записка слетела с ее руки, скрещенной крест-накрест на груди, она нашла прощальную записку от блондинки, к которой она стала… терпимой в прошлом семестре. Это было грубо и больно читать — больше для ее собственных творческих способностей, чем для чего-либо еще, но вырезанная дыра, сделанная когтями оборотня и мягкими кончиками пальцев, вгрызающаяся в ее ребра, была гораздо более мучительной, чем она когда-либо чувствовала. Настолько мучительной, что она заплакала. Впервые за все время — если не считать смерти Неро, — она заплакала. Потому что единственный человек, которого она могла вынести, который позволил бы обнять ее без ножа, торчащего из позвоночника, которому позволила бы украсть ее любимую и единственную толстовку, позволила бы затащить ее на дурацкие школьные танцы, только чтобы увидеть эту идиотскую, раздражающую улыбку на ее болезненно красивом лице, предал ее. И все, что Инид могла ей оставить, это: Мне нужно идти. Мне очень жаль. — твоя. Твоя. Что за хрень. И ее толстовка, аккуратно сложенная в изножье кровати, была кульминацией этого отвратительного предательства. От этого ей захотелось содрать с себя кожу. Так что вместо этого она подожгла общежитие, пытаясь отогнать запах блондинки, о которой она позволила себе заботиться, из-за которой терроризировала больше людей, чем когда-либо прежде, шесть раз побеждала Аякса ради нее. И все потому, что это был единственный человек, о котором она, казалось, когда-либо по-настоящему заботилась. Она знала это, потому что стояла на ногах, потом на коленях, потом лежала рядом с Инид, когда та рыдала из-за глупостей, которые совершил мальчик, — всегда призывая Вещь совершать над ним зверства, о которых никто никогда не говорил. Все ради Инид. Потому что Инид была солнцем; горячим и жестоким, как настоящее солнце, но таким теплым и всеобъемлющим. И на этот раз Уэнсдей Аддамс позволила цвету и свету коснуться ее. Она пытала людей, но ничто не было таким мучительным, как зияющая рана в ее груди, которую не могла заполнить никакая жажда убийства. Поэтому она, не мигая, уставилась на беспорядок, стоявший у ее двери. Ее двери. И ее комнаты. Поскольку комната была выкрашена во все черное, вторая кровать, все еще обугленная, стояла на месте, и Вещь зарывался туда, умирая от такой потери. Но Уэнсдей не была сломлена. Она была опустошена, как и всегда. Просто это оставило больше шрамов, чем когда-либо прежде. Инид ушла в запой, чтобы унять странное чувство, которое она испытывала к своей соседке по комнате, веселящейся от убийств. Чтобы заглушить разочарование своих родителей, чтобы заглушить тот факт, что она все еще не может трансформироваться. Чтобы заглушить депрессию, которая грызла ее годами, она пряталась за улыбками и розовыми свитерами. Она скучала по Уэнсдей — ее жуткому существованию, мрачной внешности и причудливому изгибу тонко очерченной брови за взглядом Кубрика. Ее двадцать раз прогоняли от ворот поместья Аддамсов — мучительно, с пытками со стороны брата Уэнсдей, и от ее матери с той же темной яростью, бушующей в ее глазах, и менее добрыми словами на столь же едком языке. Но Уэнсдей вернулась. И даже если слова не будут идеально звучащими, она найдет способ, чтобы исправить беспорядок, который она устроила. Она предпочла бы быть искалеченной от рук девушки, пока вечность не заберет ее, чем никогда больше не быть рядом с ней. Инид была найдена — пьяной и при смерти — в канаве, прижимая к груди фотографию Уэнсдей с мертвой птицей в руках, сделанную Йоко ранее той же ночью. Йоко вымыла ее, дала ей чистую одежду и немного воды и отправила ее за дверь — пьяную и бормочущую о том, что она вернется в свое старое общежитие. Потому что Йоко была доброй и поддерживающей подругой, но она была так же измучена этой тиранией. — Иди. Она простит тебя. Просто иди. — Было ее единственными мотивирующими словами около трех часов ночи. А сейчас уже четыре часа, потому что Инид целый час ходила по залу, пытаясь подобрать нужные слова. Уэнсдей услышала шаги и стала ждать. Она ждала полгода, и она могла подождать еще несколько мгновений, чтобы заставить блондинку говорить. Ей не нравилось, когда Инид причиняла боль. Но ей нравилось, когда она дулась. Особенно когда она ошибалась. Более того, когда она полностью облажалась перед Уэнсдей. — Ты могла бы отрезать мне руку, чтобы у Вещи был друг, или ты могла бы… я не знаю! Экспериментируй на мне, выпотроши меня, убей, а затем верни меня к жизни, чтобы убить меня снова, это не имеет значения! Просто… я не могу потерять тебя. И я буду сражаться за тебя. Против любого монстра, совершающего серийные убийства, или против самой себя — думаю, тебе это не нужно, но я это сделаю. Уэнсдей стояла, не мигая и нечитаемо. Ее глаза, сузившись, прошлись по нервно ерзающему телу блондинки. — Это не твоя одежда. — Инид могла всхлипнуть от облегчения, потому что на ее лице еще не было синяка в форме двери, и не смогла удержаться от смеха: — Нет. Это Йоко. Она нашла меня с личинками в волосах. Губы Уэнсдей скривились. — Ты не сохранила хоть пару? Инид снова хихикнула и споткнулась, ее глаза были слишком сосредоточены на типе дерева, из которого был сделан дверной косяк, чтобы встретиться взглядом с той, кого она жаждала. — Нет, но я могу показать тебе, где находится гнездо. Прошло мгновение, и только две девушки смотрели друг на друга. Одна — оборотень, другая — маньяк-убийца. Но в эти несколько мгновений Уэнсдей почувствовала себя маленькой. И она никогда не чувствовала себя маленькой. Она не чувствовала себя маленькой, когда была ребенком за обеденным столом с ножом в пухлом кулачке, и она не чувствовала себя маленькой, когда ей пришлось тащить свой первый труп в яму, и она не чувствовала себя маленькой, когда пыталась убить свою младшую сестру миллион раз. Она отказывалась чувствовать себя ничтожной из-за кого бы то ни было — из-за своей крови, не говоря уже о глупой, пьяной девчонке с глазами-океанами, которая смотрела на нее с такой любовью, что ей постоянно казалось, что ее грудь может разорваться. Что было бы круто. Если бы, может быть, рука просто отовалась и начала выталкивать из человека место, где должно было быть сердце. И она всегда думала, что ее сердце — это место, где живет что-то темное. Но нет — по-видимому, это настоящий, бьющийся, красный орган с отпечатанным на нем глупым лицом Инид. А Инид была вне себя от беспорядка. Трясущаяся от алкоголя, переминающаяся с ноги на ногу от пьяного расстройства и нервозности — это была она. Но она была прекрасна. И Уэнсдей тяжело сглотнула из-за хриплого горла, потому что она ненавидела то, как красиво выглядели спутанные светлые волосы, которые делали ее прическу на несколько дюймов короче, чем обычно, ее глаза, блестящие и расширенные, и только ее, заставляли ее чувствовать себя собой. Боже, верни тот день, когда Уэнсдей Аддамс могла что-то чувствовать. Боже, оставь с ней Инид Синклер за то, что она смогла заставить ее сердце биться. Уэнсдей мотнула головой в сторону беспорядка в комнате — беспорядка, который она обожала, — и встала рядом со своей пишущей машинкой для удобства. Инид ввалилась, спотыкаясь, с широко раскрытыми глазами и разинутым ртом. — Мне нравится то, что ты сделала с этим местом. Инид посмотрела на свою кровать — от ее любимого плюшевого мишки остался только пепел и нос пуговкой. Она повернулась к другой девушке — гораздо более важной, чем любое не разумное существо, и ее глаза были устремлены в точку на другом конце комнаты, плечи напряжены, а челюсть сжата, и она заговорила. — Уэнсдей, ты должна знать… — Нет, — прорычала Уэнсдей низким и мрачным голосом. — Мне не нужно ничего знать. Мне не нужно знать твою слезливую историю, или как твоя семья была неблагополучной, или как ты… — Быстрым движением Уэнсдей послала нож из-за пояса через всю комнату, чтобы разбить плохо закрашенное черное окно на стороне Инид, — как ты могла бросить меня. Ее голос надломился, едва слышный, но у Инид перехватило дыхание. Уэнсдей не проявила уязвимости. Но она была напугана, ей было больно и она была сломлена, и Инид сделала бы все, чтобы вернуть осколки на место, неуклюже и беспорядочно, потому что они были грязными и опасными, как острые края стекла, — но это были они, и они идеально подходили друг другу, разбитые и грязные. Инид шагнула вперед, резко вдохнув: — Я знаю. Я знаю, что причинила тебе боль. Неважно, что ты мне скажешь, это, вероятно, будет ложью, потому что ты ненавидишь эмоции сильнее убийственной ярости, — губы Уэнсдей дрогнули, — но тебе больно. И ты, вероятно, ненавидишь несоответствие того, что я причиняю тебе боль, и не могу этого исправить, хотя и хотела бы. Я… — Инид рассмеялась — темным и густым от слез смехом, ее ноги придвигались все ближе и ближе к брюнетке. — Я в полном беспорядке. Ты такой мрачный, задумчивый, злой человек, — еще одно дрожание губ, — а я должна быть полной противоположностью. Потому что, хотя ты злая и вредная, ты никогда не будешь такой злой, как мой собственный разум, и это… это отстой, быть такой одинокой в комнате, полной людей. — Бледные щеки Инид были красными и липкими от слез, ее дыхание вырывалось с хрипом в горле. — Я не хотела причинить тебе боль. Я устала от боли, и я… я больше не могла терпеть. Я не знала, что делать, и ушла. Но я не… Уэнсдей не дрогнула, но моргнула, когда теплые руки коснулись ее щек, и слезящиеся глаза встретились с ее собственными. Она сглотнула, но встретила холодный пристальный взгляд. — Подавленность рассеивается при употреблении алкоголя. И ты очень пьяна. — Уэнсдей заговорила, но ее руки поднялись, чтобы обхватить запястья — не отдергивая их, а потирая большими пальцами тонкую кожу бледных внутренних запястий. Блондинка рассмеялась — полно и искренне: — Я очень пьяна. Но я скучаю по тебе. Глаза Уэнсдей проследили за большим пальцем, потирающим ее скулу на периферии, до уголка губ. — Я здесь. Инид покачала головой: — Ты здесь. Но я ушла. Но я никогда больше не уйду. Я обещаю. Я никогда не причиню тебе боль или не заставлю тебя плакать… Уэнсдей улыбнулась — великолепно, и так, так всецело для Инид, что у нее так сильно заболело сердце, что эта боль могла бы дойти до ее горла и задушить ее до смерти. — Ты уже сделала это. Инид не могла — не хотела — терять ни секунды. Она сократила дистанцию, прижимаясь губами со вкусом текилы к губам мягче, чем Инид могла себе представить. Уэнсдей отреагировала мгновенно — редкое явление, и переместила руки с пульсирующих запястий на теплую шею, притягивая блондинку к себе, пока они не оказались на одном уровне, и заскользила языком по тонкой нижней губе. Они двигались как один организм — Инид потеряла всякое чувство трезвости, которое она собрала в пьянящем чувстве своей соседки по комнате, челюсть Уэнсдей работала, когда она проталкивалась мимо зубов, формирующихся в клыки, чтобы исследовать рот Инид. Уэнсдей зашипела, когда острый клык задел ее язык, отстраняясь, но все же возвращаясь, чтобы провести раненым языком по верхней губе. Глаза Инид проследили за движением капли крови и темные глаза встретились с ее взглядом. — Ты такая… такая красивая. И еще — извини! Уэнсдей рассмеялась — это звук, который она никогда не издавала, хриплый, глубокий, хриплый и такой, такой восхитительный. Инид почувствовала, как новокаин побежал по ее венам. — Я люблю кровь. — Решительно сказала Уэнсдей, но на ее языке заиграл намек на веселье, когда она использовала его, чтобы слизнуть кровь с губы. Инид тяжело сглотнула. Может быть, Уэнсдей что-то заподозрила. — Подойди. Уже поздно, и тебе нужно отдохнуть. — Тихо пробормотала Уэнсдей, переплетая и дергая Инид за руку, чтобы потащить ее к совершенно черной кровати. Инид потеряла всякую связную мысль — если она когда-либо существовала. Глупо ухмыляясь, спотыкаясь о собственные ноги в спешке забраться в постель, Инид заговорила: — На твою кровать, потому что моей ее нет? Или потому, что ты хочешь, чтобы я была здесь? Уэнсдей скользнула на мягкие простыни, глядя в потолок: — Заткнись, пока я тебя не убила. Со смехом Инид скользнула рядом с ней, без возражений позволяя прижать себя к теплой груди. — Ты бы никогда этого не сделала. Мягкие звуки дождя (журчание воды из лопнувшей трубы, которую разрушила Уэнсдей, разбрызгиваясь по полу) убаюкивают ее, также как и нежный, теплый ритм ровного сердцебиения Уэнсдей в ее ухе. Она удовлетворенно вздохнула. Уэнсдей издала звук — нечто среднее между вздохом и стоном, как будто слова вырывались из нее, как гнилой зуб. — Меня действительно волнует твоя слезливая история. Я люблю рыдать. — Инид усмехнулась, зарываясь в шею, пахнущую розами и пеплом. И если понадобится, она позволит Уэнсдей сжечь всю свою жизнь дотла, только чтобы увидеть эту улыбку на ее лице. И Уэнсдей, нежно целуя белокурую макушку, подумала о том, как бы ей перестать сжигать весь мир дотла ради Инид.