Гринч носит черное

— Я думаю, что я влюблена в тебя. Уэнсдей отводит взгляд от Ксавье, который рисовал ей лилию, и смотрит на блондинку в дверях класса. Она может покраснеть по трем причинам. Во-первых, это тот факт, что она заявляет о своих чувствах перед целой комнатой людей. Во-вторых, потому что она сбежала оттуда, где проходил ее урок (алхимия), и в-третьих, потому что она смотрела на Уэнсдей, которая наблюдала в ответ. Не моргая, не впиваясь взглядом, не пронзая ее насквозь, как это всегда делала Уэнсдей. Просто смотрела на нее. Смотрела. Исследовала. Анализировала. Что бы, черт возьми, это ни было, Уэнсдей просто с любопытством наблюдала за Инид, когда она прокралась в класс, произнося слова извинения учителю, который выглядел так, как будто ему было все равно, что произошло. Ему недостаточно платили — этого и хватит. Инид стоит в передней части комнаты, ее глаза бегают по каждому знакомому лицу в ней. Несмотря на свой слух оборотня, она изо всех сил старается не замечать шепота вокруг нее. Глаза устремлены исключительно на черное полотно напротив нее, такое же грозное и великолепное, как всегда. Наконец она снова заговаривает. — На самом деле, я не думаю. Я знаю. Что я беспомощно влюблена в тебя, и ничто из сказанного или сделанного не может избавить меня от этого. Краем глаза она смотрит на Йоко, которая поднимает вверх большие пальцы, когда Дивина делает какое-то графическое заявление обеими руками. Она поворачивается обратно к Уэнсдей, голубой и обсидиановый кружатся, как начало бури. — Все, чего я когда-либо хотела, это быть твоей. Я не знала, когда я упала в любовь, но я упала глубже, чем нож в теле. Я чувствую это как вторую кожу. Как будто ты всеохватывающая, и я… я не хочу быть собой без тебя. Я даже не думаю, что знаю, с чего бы мне начать. Уэнсдей улыбается — это самая гуманная вещь. Идеальные ряды зубов, полные губы и эта греховная ямочка, похожая на Большую Медведицу в созвездии веснушек на ее лице, и от этого у Инид щемит грудь. Она чувствует, как у нее в животе что-то плавает — бутылка на дне, осколки корабля. Что-то опьяняющее, и она чувствует слабый привкус ликера и пепла. Но она полностью состоит из этой улыбки, и этих взглядов, направленных на любого, кто просто проходил рядом с Инид, и этих мягких глаз, которые существуют только для нее. — Я влюбилась всем сердцем и не смогу вынести еще одного момента, когда ты этого не знаешь. Уэнсдей моргает. В ее глазах стояли слезы. Уэнсдей могла бы пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз она плакала в своей жизни — даже в младенчестве. Ксавье до сих пор не отрывал взгляда от своего альбома для рисования, доставая лилию для Уэнсдей, которая отталкивается от своего стола и бросается вперед. Ни грамма элегантности в ее движениях, даже зацепилась краем рубашки за край стола — и это прекрасно. Этот момент идеален и беспорядочен, и его можно увидеть всем, потому что Инид действительно все равно, кто что думает. Она бы стояла на самом высоком здании и кричала о девушке, которая владеет ее сердцем, если бы ей дали шанс. Ненадолго задумывается о том, чтобы перейти на другую сторону Невермор во время обеда, просто чтобы воплотить эту идею в жизнь. Она так влюблена в Уэнсдей, и она измучена. Это утомительно — вести себя противоположно тому, что ты чувствуешь. Не протягивать руку и не прикасаться к ней, когда она так близко, не целовать ее в лоб, когда она смотрит в свою книгу, или массировать ее руки, когда они болят от набора текста. Это почти болезненно — воздерживаться от записи на стикерах каждой крошечной мысли о призрачной девушке, которая могла бы заполнить каждую часть коридоров. Уэнсдей поднимает лилию вверх. И Инид скучает по ее голосу, но знает, что перед всеми этими людьми она не будет говорить. Не из страха перед их реакцией, а потому, что она не осмеливается рассказать им о месте, куда разрешен доступ только Инид. Потому что она знает Уэнсдей. Знает ее, несмотря ни на что. И она берет цветок, любезно улыбаясь, даже когда профессор растягивает слова о студенческом этикете в его время и о том, что этого никогда не допустят. Но ее глаза не отрываются от обсидиановых — их света, исходящего из глубины ее существа, который превращает их в темно-карие, когда она уходит из комнаты. Не прерывает их зрительный контакт. Улыбается, когда Уэнсдей ухмыляется. Дверь захлопывается у нее перед носом, и все же она выбегает во двор в то место, где находится класс, и садится у окна. Она не слышит слов Уэнсдей, кроме благодарности Ксавье, но это спасительная милость. Просто чувствовать ее рядом. Улыбаться сине-черной лилии и чувствовать каждое слово и конкретную диктовку, которую Уэнсдей навязала художнику, чтобы усовершенствовать анимированное произведение искусства. Позже она повесила ее над своей кроватью. И даже когда она развалилась на куски. По крайней мере, Уэнсдей спала, обнявши ее — на этот раз, не в положении гроба, вытянув одну руку, обвивая ее вокруг талии, а другую руку подложив под щеку. И это было так прекрасно. Потому что это были она и Уэнсдей. Начало шторма и мягкий стук дождя и солнечного света, когда он заканчивается.