Гринч носит черное

Инид напилась. Она очень, очень пьяна. Она выпила хард-зельцер. Это была ее первая выпивка — вечеринка в общежитии, на которую Уэнсдей не захотела идти, поэтому она пошла с Йоко. Йоко — самая мрачная из группы, когда дело доходило до вечеринок, и глазом не моргнула, когда Инид начала пить. Она же и предложила ей первую банку. Но когда двадцать четыре банки были разбросаны повсюду, а Инид запрыгнула на стол, пытаясь снять с себя рубашку, Йоко перекинула ее через плечо и использовала вампирскую скорость, чтобы добраться до общежития. Уэнсдей, которая была в агонии от очень хорошего писательского спринта, была недовольна тем, что ее прервали. Конечно, до тех пор, пока перед ней не поставили бормочущую, хихикающую и трясущуюся Инид. — Привет, соседушка! Ооо, ты пахнешь шоколадом, — невнятно пробормотала Инид, натыкаясь на Уэнсдей, которая инстинктивно обняла блондинку, чтобы стабилизировать ее. Она напряглась, когда Инид глубоко вдохнула в изгиб ее шеи. Йоко принесла извинения, и ушла за дверь, захлопывая ее прямо перед носом Уэнсдей, которая неловко тащит блондинку к кровати. Инид спотыкается о собственные ноги и падает на пол. Уэнсдей боится слез больше всего на свете. Но Инид пропускает это мимо, смеясь до тех пор, пока слезы не выступают у нее на глазах — скорее от истерии, чем от боли. Уэнсдей, моргая, смотрит на нее сверху вниз. Она никогда не имела дела с кем-то таким пьяным. Ее мать напивалась и просто вела себя так же, как обычно. Влюбленная в ее отца. Но это? Это было что-то новенькое. Незнакомое. Она смотрит на Вещь, который пожимает плечами, показывая это мизинцем и большим пальцем, прежде чем выскочить из окна и оставить их на произвол судьбы. Она на мгновение подумывает о том, чтобы убить его. Но ее внимание приковано к Инид, которая неуклюже пытается взобраться на край кровати Уэнсдей. Обычно ее пространство было священным. Никто к ней не прикасался — даже горничная не входила в ее дом. Она починила и почистила все, что было нужно. Но она не могла отрицать, что вид оборотня, пытающейся изо всех сил подняться на кровать, был восхитительным зрелищем. Восхитительно. Какое странное слово. Этого, как правило, не было в ее репертуаре слов, но такие вещи возникали, когда речь шла о ее соседке по комнате. Со временем она приспособилась к переменам. К чувству, как ее сердце учащенно бьется и останавливается от ее голоса или присутствия, которое было слишком близко, чтобы она могла нормально дышать. Она провела много ночей, читая эти новые слова. Милый, очаровательный, сладкий, обожаемый… Любовь. Она знает, что они означают. По крайней мере, когда дело доходит до девушки, наполовину лежащей на кровати. Казалось бы, она существовала только для нее. Вращалась вокруг нее. Была синонимом имени Инид. Инид наконец садится, тяжело дыша. Уэнсдей качает головой, возвращаясь к реальности, и моргает, глядя на девушку. Никакие исследования не помогли бы ей справиться с девушкой, которая уже была немного трезвой. — Итак… ты пьяна. — Очевидно, это была хорошая отправная точка. Возможно, Инид могла бы помочь ей с советами относительно того, что делать. Возможно, она сказала бы, что устала или хочет пить. Достаточно просто сказать. — Итак, ты великолепна. Инид ничем бы не помогла, но румянец разлился с головы до ног. Уэнсдей надула щеки, выпустив воздух сквозь зубы. — Хорошо. Честно говоря, я действительно не знаю, что с тобой делать. Инид протягивает руку, беспорядочно машет ею. Уэнсдей приподнимает бровь, пристально наблюдая за происходящим, как будто, возможно, бесцельно слоняющаяся пьяная девушка может быть ответом на все ее вопросы. — Ты такая хорошенькая. Я хочу, чтобы ты уже поцеловала меня. Уэнсдей сглатывает, мышцы на ее шее напрягаются. Это был настоящий беспорядок — но дело было не в рвоте, слезах или неспособности двигаться. Нет. Инид наблюдала за ней любопытными блестящими глазами. Такая теплая, и милая, и все это для нее. — Я не уверена, что это то, что сказала бы трезвая Инид, поэтому я приму это с долей скептицизма. — Она замолкает, пробуя на вкус слова, слетающие с губ Инид. Поцеловать ее. Она уже не в первый раз думала об этом. Когда она стягивала одеяло с головы в семь утра при звуке будильника, сонная и сердитая. Когда она смеялась и беззаботно танцевала. Когда она тащила Уэнсдей на тусовку со своими друзьями на их дублированный вечер кино каждую пятницу, и она видела блондинку в своей стихии. Она больше думала о том, чтобы поцеловать Инид, чем о том, чтобы не целоваться. А когда она этого не сделала, то подумала о том, чтобы обнять ее. Она подумывала и о том, чтобы начать писать ей любовные письма, чтобы она очнулась, или сделать ей банку, наполненную причинами, по которым она ее обожала. Но она воздержалась. Очевидно, Инид чувствовала то же самое. Но Уэнсдей не знала, что делать с этой информацией. Трезвая Инид обнимала ее несколько мгновений, задерживаясь дольше, чем она обнимала кого-либо еще. Подмигивала, улыбалась так, как предназначалось только для нее, после тщательного анализа. Покупала им пижамы в тон на любой праздник — скажем, на день Святого Патрика, Инид надела ужасную зеленую и подарила Уэнсдей черную пару с вышитыми серыми четырехлистными клеверами. Но это была дружба. Разве нет? У Уэнсдей никогда не было друзей, кроме ее брата, что не считалось. Он был закоренелым лучшим другом. Это было что-то новое, и она должна была научиться этому со временем. Возможно, она подружилась с Юджином и Ксавье по собственному выбору, а с Бьянкой и Йоко — по обстоятельствам, но действительно ли они считались? Тем не менее, она видела, как группа относилась друг к другу. Быстрые поцелуи в лоб, объятия, наполненные смехом. Все это было платоническим — это она знала точно. Была ли Инид платонической, просто немного более игривой, чтобы соблазнить Уэнсдей? Или это было нечто большее. Изменилось ли это? То, как она смотрела на нее? Теперь она смотрит на Инид, которая глядит на нее так пристально, с расширенными зрачками, как будто она повесила солнце на небо и смотрела прямо на него. Как будто Уэнсдей была причиной смены времен года. Разве это отличалось от нервных взглядов в сторону, когда они впервые встретились? — Ты мне нравишься больше всего, когда ты просто со мной. — Уэнсдей выпаливает, потому что ее разум слишком занят, и она не думает, что сможет вместить все это в свой череп. Инид сияет, покачивая плечами, как будто играет песня, ее голова покачивается с закрытыми глазами, а на губах ленивая улыбка. Это произведение искусства, которое Ксавье никогда не смог бы воссоздать. Что плохого в том, чтобы признаться девушке, которая не вспомнит об этом утром? — Ты такая красивая, Инид. Твои глаза подобны лунному свету, отражающемуся в сосульках, а твои волосы того же цвета, что и когда ты зажигаешь спичку, и она загорается. Этот великолепный шквал из соломы и огня. А твои губы… ну, как в эротическом сне. Когда ты расчесываешь волосы и появляется часть естественного цвета, это все равно что чистить щеткой пятаки. И от этого захватывает дух, а весь твой солнечный нрав сводит меня с ума. Я больше не могу писать. Не мои жуткие истории об убийствах. Потому что ты занимаешь мои мысли так, как ничто другое. Мой собственный шквал убийств, который был у меня в голове с момента моего рождения, успокаивается мыслями о тебе. Твоя улыбка, определенная часть твоего рта, которая двигается не так сильно, как другая половина, когда ты говоришь. Когда ты улыбаешься, и твой левый глаз немного более закрыт, чем другой. Когда ты терпеливо чего-то ждешь, твоя нога отбивает ритмичный ритм, который я использую в качестве основы для любой аранжировки для виолончели. Она смотрит на блондинку — ее глаза метались по разным частям комнаты, которые имели большое значение: снуд на ручке дверцы ее шкафа — яркое напоминание об Инид. Балкон, где у нее состоялся ее первый обстоятельный разговор с ней. Дурацкий фиолетово-розовый крокодил, который лениво сидел у кровати блондинки. Инид наблюдает за ней, подперев подбородок ладонью, локоть уперся в колено, и она кажется такой сосредоточенной. Слушает ушами, навостренными специально для Уэнсдей, несмотря на опьянение. Уэнсдей краснеет — потому что это перебор, она чувствует себя перевозбужденной. Слово, которому научил ее ее психотерапевт, когда все вокруг казалось, что ее натирают до крови соляным камнем. Ее кожа кажется слишком натянутой, одежда тяжелой, а Инид лежит на боку. В ее части комнаты. Наблюдает за ней только с сонной преданностью, и Уэнсдей думает, что это может убить ее, собственно, как она и предполагала. И это была бы самая славная смерть. Умереть от руки Инид? Только из-за ее мягкого взгляда и тепла, которое она излучает? Это было бы совершенством. Гораздо красивее, чем когда-либо мог быть кристалл ручной огранки. — Я должна принести тебе воды. — Бормочет она, направляясь в ванную. Теплая рука обвивает ее запястье. На этот раз она не вздрагивает, в отличие от всех остальных. Потому что это она. Это всегда была она. Засуха и муссоны действуют как единое целое, в совокупности с самым важным, что когда-либо украшало человечество. Она смотрит на Инид, которую не может прочитать. Она всегда умеет читать людей. В основном, мелочи. Например, щелчок запястья или прикосновение к ее коже. Инид не проявляет никаких манер, которые обычно делает — заправляет волосы за ухо, нервно бормочет. Она просто смотрит. Неужели это то, что ты чувствуешь, когда на тебя постоянно пялятся? Уэнсдей задается вопросом, не должна ли она прекратить это делать, потому что это заползает под ее плоть, и она бессильна перед властью, которую эта девушка оказывает на нее. Инид слабо тянет, и Уэнсдей спотыкается. Она слишком безрассудна, чтобы использовать свою собственную силу, которая проистекает из этих очень мимолетных прикосновений. Единственная причина, по которой она просыпается, и единственное, чего она с нетерпением ждет, стремясь уснуть. — Я помню, как впервые заметила, что я тоже тебе нравлюсь. Когда бы ты обратила на меня внимание. Ты подарила мне улыбки и объятия, которые не дарила бы никому другому. Даже когда твоя семья привезла тебя. — Бормочет Инид хриплым голосом, и это успокаивает гота. Она кладет руку на бедро Уэнсдей, которая отмечает, что она идеально подходит. — Когда Тайлер и Ксавье пригласили тебя на свидание, ты не смотрела на них так, как на меня. Не смотрела ни на кого так, как на меня. И я убеждала себя, что ты не чувствуешь того же — потому что с чего бы вдруг? Ты богиня в теле подростка. Но я обманываю себя, веря, что это взаимно, но я не теряю рассудок. Ее смех печален. Глаза медленно встречаются с более темным взглядом, который следит за каждым ее движением, изучая его. — Ты мне больше всего нравишься во всем черном. Я не хочу, чтобы ты менялась. Ни для меня, ни для кого-либо другого. Я так влюблена в тебя, что это сводит меня с ума. И каждый день, когда я просыпаюсь, я хочу сказать тебе — но слова застревают у меня в горле. Они липкие, и ты странно смотришь на меня, когда я начинаю пытаться дышать. Но если бы ты только знала, что я видела. Почувствовала зависимость от внимания Уэнсдей Аддамс. Мне больно, когда ты не смотришь на меня, когда я отчаянно умоляю тебя об этом. Это всегда происходит произвольно — покраснение. Но она все равно это делает. Она наклоняется, чтобы стереть что-то оранжевое — скорее всего, «Доритос», любимые Инид, — с уголка губ. Инид поворачивается, чтобы поцеловать подушечку большого пальца. Уэнсдей не думает, что смогла бы дышать, даже если бы попыталась. Глаза Инид встречаются с ее глазами, кристально-голубые и такие любящие, что ей хочется отступить. Но она этого не делает. Она не сможет, даже если попытается. — Я бы женилась на тебе, Аддамс. Что глупо, потому что нам всего семнадцать лет. Но я бы так и сделала. Потому что я так отчаянно люблю тебя, и ты для меня — это все. Если бы ты не чувствовала того же, это прекрасно, но я бы никогда не смогла забыть тебя. Я буду любить тебя даже после смерти. Уэнсдей чувствует, как по ее щекам текут слезы. Это ее не останавливает. Инид мягко улыбается. — Я хочу тебя больше всего на свете. Пожалуйста… просто… будь моей? Даже если Уэнсдей не чувствовала того же — даже если она была абсолютно натуралкой, кто мог отрицать мольбу в холодных глазах? Глаза настолько освежающие, что вы потянулись бы к воде такого оттенка посреди ночи. Холодным, прохладным и успокаивающим сверх всякой меры. Но Боже, как же они согревают каждую частичку Уэнсдей. — Конечно. — Говорит она, ее голос такой же нежный, как и преданность, которую Инид изливает волнами. — Я была бы твоей тысячу раз. Я принадлежу тебе уже целый год. Я не смогла бы остановиться, даже если бы попыталась. Инид улыбается, тепло и ободряюще. Но не тогда, когда она пьяна. Уэнсдей не будет использовать в своих интересах девушку, которую она любит. Она подождет, пока та протрезвеет — возможно, даже через два дня, пока не пройдет похмелье и она не придет в себя. Потому что Инид заслуживает самого лучшего. Но до тех пор она будет ухаживать за ней. Наклоняясь, она оставляет поцелуй на раскрасневшемся лбу. И это кажется таким правильным. И они не могут вернуться назад — потому что, на самом деле, Уэнсдей предпочла бы жить, а не забывать этот момент. А Инид? Она не так пьяна, как изображает. Но это единственный способ избавиться от груза. Жидкое мужество, и все такое. Так что она проснется, и единственным напоминанием о пьяном состоянии будут несколько видеозаписей в ее фотопленке. И она перевернется, чтобы обнять Уэнсдей, которая не уклоняется и не напрягается от прикосновения. Потому что они работают. Они не должны, но они это делают. Вопреки всему. И они всегда будут такими.