P

— Ты ведь теперь бесполезен. Шипит голос в голове. Голос Демьяна — смутно узнаваемыми интонациями, но, определённо, ему принадлежащий. — Теперь ни в профессию, ни в хобби. Ты теперь безлик, Пётр. И вечно тих. Петя трусливо неосознанно жмётся к стене под образом Христа и молитсямолитсямолится. Но уже будто в пустоту. Куда ему, лжецу, клеймлённому Сатаной, познающему адскую муку при жизни, до Царствия Небесного? И своды храма высоки и темны, и свечи на них не бликуют. Глаза пусто смотрят вверх, не находя ни ликов, ни камня. А слёзы не туманят взгляд — он сухо плачет о единственной сейчас жизни. О своей. Паника схлынула, но отчаяние осталось в груди тяжёлым мокрым ошмётком и шевелилосьшевелилосьшевелилось внутри, и ладан не унимал ни скорби, ни страха. Неужто так тяжек грех молодого, искусившегося лишь единожды, но преданного слуги?.. Как видно, и Бог, и Сатана узрели червоточину столь глубокую, что и шанса не дали? И зачем теперь вглубь смотреть, если Рай уже недосягаем, а Ад претит, хоть уже в его душе? Пётр вспоминает Писание: под уродливое отдалённое хихиканье то, что цитировал Демьяну, что пытался ему донести. — Так ли ты предан своей вере, Пётр? Или тебе просто некому служить? Просто попроси, и станешь как все. Все они счастливы… Полный рот слюны, сосущее отсутствие языка и, словно бы, всего рта, ощущение действительной полости. Он нервно грызет губы, чтобы отвлечь себя и болитболитболит. Всем телом болит, всей душой. Он трусливо прячется в пустом теперь на века храме от ада за его стенами, часть которого сам сюда принёс. Неестественное слюноотделение вызывает тошноту и отвращение; чтобы сглотнуть приходится высоко запрокидывать голову и ждать. Это больно, унизительно и навевает мысли о смерти во сне. Он тщетно вспоминает один за другим псалмы, не чувствуя отклика. К утру засыпает с образом и рассветным бликом в сухих глазах, с окровавленными губами, забившись под икону. Дрожащий и жалкий, отлучённый от жизни и слова отец Пётр. Тишина церкви леденяща и пуста. Запах восковых огарков напоминает, что он здесь один уже многие часы. Щека и шея закоченели в холодной вязкой луже, натёкшей изо рта. Всё существо вновь содрогается рыданием и беззвучным воплем отчаяния. Он не двигается, грея лицо приливающей кровью и слезами. Взгляд лишь на миг касается ног Вседержителя, но он не может заставить себя смотреть. Не может молиться. Лишь дышатьдышатьдышать. И немо выть в пространство. Гнев от бессилия восстаёт из самого сердца, но остатка воли хватает, чтобы не начать громить богатые убранства. Тело, потакая сердцу, инстинктивно вскидывается, но Пётр искренне убеждает себя в святотатстве и остаётся на полу. Ранит руки о шершавую кладку, крепко жмурясь, не устремляя ярости взора на образа. Тихо прорывается в его захлёбывающееся сознание простенькая известная всем молитва, настолько давно знакомая, что под слоем высокопарных глубоких проповедей думалась забытой. С трудом он успокаивается, но вставать не торопится. Хочется просто застыть в этом холодном прямом углу у ног Христа навеки, всеми забытым и проклятым. Оставить своё тело здесь нетронутым с запертой внутри него душой — оплаканной единолично, но спокойной. Теперь ему одна дорога. Он совсем не понимает, как давно недвижим. Сон приходит отрывками, не отвлекая. Петя помнит только темноту и холод. Тело ноет и неровно дрожит. Со временем мучается судорогами, желудочными спазмами и ломотой в костях, но мысли не отходят от самобичевания и богословской мешанины. Он построчно пытается воспроизвести в мыслях Писание, начиная заново, если сбился. Отключается и начинает заново, очнувшись. Будто не для себя или Господа, а вопреки Сатане, вопреки неизвестному и страшному теперь миру. Видимые с пола иконы изучены до мельчайших деталей — бесцветные и мёртвые. Порой Петру больно на них смотреть, но слёз это уже не вызывает. Влажность левой стороны лица давно игнорируется, как и голод, насколько это возможно. — Э, он чё, подох? — первый чужой голос в его голове. Веки с трудом удаётся разлепить. Он с ужасом и мгновенным смирением обнаруживает, что видит только малодетальные силуэты. — Фу, оставь. Бери вот эту здоровую, а я возьму подставку. Петя слабо понимает происходящее, но люди возвращаются раз за разом, не закрывая двери, и становится просто невыносимо холодно. Они выносят икону за иконой, обсуждая их возможную ценность. Вспоминают богохульного Белова и отплёвываются. Он не выказывает протеста, только хрипло дыша. — Петя? — удивлённо и тонко. — Ужасно выглядит, безбожный. Видимо, мучится, — насмешливо и хрипло. — Пойдём уже, чего возитесь, здесь воняет. — громко. Звук приближающихся лёгких шагов, шорох одежды. — Вам нужна помощь? Что случилось? Вы умираете. Петя поднимает полуслепые глаза на голос. Рука со скрипом тянется к явно ощущающемуся теплу. — Вдруг он заразный! Явно проклят. Валим отсюда. Софья! Рука дальше не двигается. Он, похожий на скелет, безвольно бросает попытки: тёмно-жёлтый, более тощ, чем при жизни, с заплывшими глазами и открытым сухим ртом пугает и отвращает. Девушка на секунду приближается. — Попроси Демьяна, он услышит, — шепчет она и ставит что-то рядом. — Он ведь должен тебе, помнишь? Ты ведь спас его. Тёплая нежная рука осторожно касается его жилистой кисти и укладывает поверх предмета. Шаги быстро удаляются, дверь тихо запирается. Пётр пальцами слабо ощупывает простую холодную рамку и рельеф нимба. Понимает, что это икона. Неизвестный образ обжигает кончики пальцев. Не спас. Даже друга не спас. Кого вообще я мог спасти? Теперь и слова божиего нет в его душе, только мрак и скорбь.