P

Пётр слабовольно ждёт смерти. Он так ослаб, что с трудом дышит. Но и двинуться не может — и не смеет. Огромных сил стоит не просить о конце своих мук, потому что знает — никто не услышит его призыв. Пётр кротко грезит о рае, храня гаснущую с каждым часом надежду на милость. Его молитвы, мучительно долго неслышимые и безответные, то грохотали отчаянно в голове, то вовсе затихали. Петя верил всегда — искренне и беззаветно, безусловно любил и оберегал Бога внутри себя и других по мере сил. Сейчас, понимая ужас ситуации, он не потерял веры — она своеобразно окрепла на фоне происходящих событий. Ушла вера в себя. Он понял свой грех: он во лжи самому себе, лжи и тщеславии, чувстве собственной непогрешимости. Теперь у него остался только Спаситель и боль в каждом члене его тела. Недавно он начал рвать от голода и страха, после остались пронизывающие всё тело позывы. Он так жалок и убог... Невыносимо труслив, трясущийся над своей душонкой и тяготеющий к небесным дворцам. Чтобы что?.. Так это его приоритет? Не безграничная любовь? — Так и знал, что ты здесь. Прячешься, милый Пётр? — голос знаком до коликов, но надвигающийся силуэт сплошной и чёрный. — Благодаря моим нелюбимым малонравственным питомцам я теперь могу безболезненно тебя донимать. Запах дорогой лакированой кожи и жжёной земли ударил в нос так резко, что Петя судорожно вздохнул. Он слышит, как Демьян ступает в рвотные массы. — Но вижу ты и сам прекрасно справляешься, — скучающе заметил Демьян, переворачивая окостенелое тело на спину носком, вероятно, очищая туфлю — Скудненько тут у тебя. Хотя один образ всё же остался... Несколько секунд он делает вид, что оценивает. Но для них обоих очевидно, что храм пуст. Ничего не осталось. "Кроме Петра." Демьяну больно, но он молчит, пока может терпеть. -- Ты так усердно молился рядом с ним, что это кажется неприличным, Петь. Тело прошибает ломота: кости невозможно болезненно и медленно возвращаются в нормальное положение. Суставы сухо хрустят в тишине. — Помочь? — Антихрист тяжело наступает на грудину и бедро, насильно выравнивая позвоночник к полу. Петя задыхается и чувствует, как рот заполняется слюной. Смыкает зубы насколько хватает сил и дрожит от боли. Хочется потерять сознание и не вернуться. Почему он просто не оставит его? Он ведь и так умирает? — Что это ты удумал, святоша? Подохнуть мучеником? Уверен, что сработает? — зло шипит Демьян, неаккуратно выравнивая руку вдоль тела. Но быстро берёт себя в руки. — Умно. Я в тебе не сомневался. А ты? Колено, второе. Боль резкая и яркая, но меркнет на фоне той, что была в процессе застывания. Та была бесконечной и изнурительной. Пётр молится и пытается сглотнуть. — Да прекрати ты. Надоело. Целыми днями в ушах этот твой бубнёж, голова уже болит, — устало. — Ты мазохист, а не мученик, Петь. Но Пётр не реагирует, только жмурится от подступающих слёз. Больно так, что тошнота снова копиться в глотке, но рвать нечем. — Посмотри на меня, — смягчается Демьян. Он приседает на корточки и рассматривает его очень внимательно. — Так молод и силён... — Касается пальцами его сомкнутых век. Петру кажется, что ему выжигают глаза, да сколько ещё нужно его увечить?.. Антихрист отдёргивает руки и вскакивает. — А теперь нем, слеп и жалок! Где же он, твой бог?! Почему ты жив?! Почему я жив?! Да потому что нет его! Он бросил тебя, как бросил всё ваше уродливое человечество. Демьян брезгливо достаёт из кармана носовой платок и потирает им пальцы. — Ты и солнца перед смертью не увидишь, — шепчет он, склоняясь к Петру и скалясь. Но Пётр прозревает. Болезненно щурится от света, — пусть тусклых сумерек, — но такого яркого, как никогда раньше. И восторг искрится в его глазах. Он видит испуганные и злые глаза над собой и не может поверить. Как и Антихрист. Они оба не до конца осознают происходящее, но Баженов быстро ориентируется. — Приятно было поболтать. И уходит.