Прогуляешь со мной уроки, Уилл?

Уилл не верил, что он будет выступать в роли натурщика ровно до того момента, когда Ганнибал сказал ему пристроить свою задницу на освещенном солнцем кресле и занять безмятежную позу. Может, не так тактично сообщил об этом, но суть все поняли. Церковь прибывает в удручающем состоянии не так долго, но за пару десятков лет после крупных войн подверглась серьезным разрушениям: со временем под воздействием ветра и влаги дерево и камень деформировались, из-за чего обрушились их фасады, крыши и стены. Пола уже давно нет. Вместо него – земля. Мох и лоз въелись в голый кирпич оставшихся, изрядно потрескавшихся стен. Уилл не знает, существует ли эта церковь в его времени. Скорее всего, нет, но он отчаянно хочет запечатлеть в памяти воодушевляющий трепет и подкатывающий к горлу восторг. В последний раз такую реакцию вызывала галерея, где он когда-то нашел Ганнибала. Там же Уилл чуть его не прикончил, в ответ чуть не прикончили его. Уилл вздыхает. Да, хорошее время было. Чийо – он уверен! – натаскала кресел, стульев и громадный стол, покрытые слоем пыли. Там, где предназначалась территория для алтаря, отсутствовала стена и добрая часть потолка. Не без постоянного риска обвала. Уилл, силясь не ерзать на одном из жестких кресел Второй Мировой слишком часто, медленно, почти не шевелясь, потягивает плечом, и приятный жар наполняет застывшую конечность. Он почти не скрывает удовлетворенного стона. – Ты вроде бы что-то говорил про мою челюсть, – подвывая, зовет Уилл, – Зачем я тебе целиком? Спустя еще одну вечность мне точно понадобится ампутация. Лектер имеет способность сидеть замертво, закинув ногу на ногу, с отвратительно прямой спиной. Грэм начинает беспокоиться за его нижнюю часть, долговременное прирастание к камню поощряется квадратным задом. Ганнибал отнимает глаза от блокнота только для того, чтобы оценивающим взглядом зацепить деталь с лица Уилла. – Не вечность, а тридцать три минуты, Уилл. Дожил до сорока, и еще полчаса вынесешь, – мимолетная улыбка трогает его губы, услышав заветный измученный стон, – Пока что можешь реализовать свою мечту. – Не вижу тут бассейна щенков и миллиона долларов. – Я полностью в твоем распоряжении. Пользуйся этим шансом. – Отлично. Тогда замри, в такой позе с закрытым ртом. Всегда мечтал использовать это. Ганнибал беззвучно качает головой, увлеченный процессом чирканья карандашом на бумаге в рандомных местах. – Ты убегаешь от своих желаний, Уилл, – Лектер игнорирует недовольный рык, – Давай же. Если хочешь вести допрос, я позволяю. – Ох, благодарю за возможность, – Грэм закатывает глаза, его не останавливает испепеляющий взгляд Ганнибала, – Ладно. Как часто ты ведешь переговоры со скальпелем? Неужели преподаватели в школе не обращают внимания на парня, махающего лезвием на заднем дворе? Ганнибал не вкладывает смысла в протяжное мычание. – Я лучший по успеваемости в интернате. Учителя в первую очередь смотрят на это. – И закрывают глаза на другие замашки? – Не совсем, – тянет Ганнибал, ведя долгую линию на листе, – Иногда они высказывают леди Мурасаки недовольство, когда я вступаю в спор с учителем. Но всегда это заканчивается рекомендациями по воспитанию. – Они не знают про другое оружие, так? – Уилл оставался верен чутью, твердяющему, что скальпель являлся не единственным. – Грубияны, с которыми мне приходится время от времени сталкиваться, к счастью, не настолько глупы, чтобы докладывать о наших маленьких разборках, – клыки вновь мелькают, – Моя очередь. Уилл лениво тянет шеей к плечу. – Не ты ли говорил, что я волен вести допрос? – И ты волен. Но весьма эгоистично не выслушать обвиняемого, не находишь? – Ты не улавливаешь сути допроса. Но дерзай. Ганнибал хитро ухмыляется. Он поддаётся вперёд, устроив блокнот на коленях. Уилл подозревает, что другого шанса потянуться у него не будет. – Я прославлюсь, ты дал мне это понять. Как это будет? – его губы мелко вздрагивают. Грэм умиляется от предсказуемости в себя. Разумеется, Ганнибал Лектер не упустил шанса послушать о себе, пусть то плохое или хорошее, лишь бы о нем. Уилл демонстративно выгибается в спине. Откидывает голову назад, и напор крови болезненной тяжестью приливает к макушке. Грэм решает, что небезопасно будет дразнить выпирающим кадыком. Расслабив мышцы, он немного съезжает по твердой спинке. Теперь его ноги развратно – но Уилла это благополучно не волнует, в его понимании звучало «широко» – расставлены, а уставший взгляд упирается прямо в бездну напротив. – Люди будут слишком глупы, чтобы принять тебя, увидеть и понять, – Уильям не замечает, как голос становится заметно тише, – Я тоже был глуп какое-то время. Ты приподнес свои чувства, позволил заглянуть за вуаль. – Но ты, как я понимаю, отказался, – Ганнибал продолжает рисовать, тон пропитался льдом. – Да, – кивает Уилл, – Но теперь мы находимся в бегах, а ты разыскиваешься как самый опасный преступник столетия. – Почему же ты со мной? – Мне бы самому это понять, – Грэм разрешает голове бесчувственно скатиться к плечу, – Слишком долго рассказывать. – Мы не торопимся, – Ганнибал делает очередной штрих. – Три года назад ты сдался. Возможно, это случилось по моей вине, но... Не суть, – Уилл вяло всплескивает рукой, – Все это время ты находился в психбольнице, потом объявился убийца, Джек обратился к тебе и... Да ладно, я хотел поменяться местами! Ганнибал удивленно вздергивает бровь. Уилл обиженно подпирает щеку кулаком. Так же ново не ощущать кожей покалывание. – Сам хотел попасть в больницу? – Лектер возвращается к своему занятию. – Ганнибал, ты знаешь о чем я, – ворчит Уилл, –Психиатр и пациент. Мы поменялись, помнишь? Моя очередь спрашивать. – Не буду тебя удерживать. – Ты убивал? Воцаряется молчание. Нет ни неловкости, ни легкости. Эту тишину можно вдохнуть, как запах. Свежий, травяной, с послевкусием кедрового ореха. Тишина, позволяющая думать. Ганнибал отмирает за долю секунды. Прежде пригвозденный к песку взгляд возвращается к бумаге. Уилл начинает слышать другие звуки. – Убийство всегда гнусно, иногда оно необходимо, но всегда гнусно, писал Анри Барбюс*, – задумчиво протягивает Лектер, – Мы убиваем комаров и мух, потому что они паразиты. Львов и тигров, потому что это весело. Цыплят и свиней, потому что мы голодны. Фазанов и перепелок, потому что это весело и мы голодны. Ну и людей. Мы убиваем людей, потому что они паразиты... и это весело, говорил Джордж Карлин*. Уилл выжидающе смотрит. Ему нечего терять. – Что думаешь об этом ты, Уилл? Об убийстве. – Ответь мне ты. – Убей одного человека – и ты станешь убийцей. Убей миллионы – и станешь завоевателем. Убей всех – и ты станешь Богом*. – Ты перечисляешь цитаты, но не говоришь мне своего мнения. Не говоришь правды. Ганнибал поджимает губы, его рот сплошная побелевшая линия. Уилл хмурится, его погруженное в раздумья лицо выдает глубокий мыслительный процесс. Он жадно хватается за кусочек приоткрывшейся завесы, хочет потянуться и резким движением сорвать. Он должен быть на верном пути. – У меня была... Младшая сестра, – облизнув губы, начинает Ганнибал, – Но десять лет назад... Уилл останавливает его взмахом ладони. – Нет, не Миша. Другие. Ганнибал беззвучно хмыкает. Напряженные плечи опускаются. Искусанный карандаш – хотя Уилл думает, что вещица просто являлась трофеем недотепы, сложно поверить в этот невинный порок Лектера – скатывается к краю, небольшой порыв ветра, и он безвозвратно упадет в грязь. Ганнибал не предпринимает попыток предотвратить падение. Он гипнотизирует, завлекает взглядом, Королевская кобра во плоти. – Ты вызываешь у меня странные чувства, Уилл Грэм, – словно с натяжкой, но образцовой честностью признается Ганнибал. Знакомое имя он прокатывает на языке, дегустирует, причмокивая, – Ты вызываешь подозрения, в некоторой степени отвращение, угрозу, но будоражишь. Я хочу убить тебя и поцеловать одновременно. Вероятно, это называется любовью. Уилл оторопело моргает, делает это же дважды. От нежданного признания сердце бьется о ребра с нечеловеческой силой. Пару слов, простых, без метафор и сравнений, совсем не в стиле Ганнибала, но, черт, правдивые и чистые. Уилл Грэм поджимает исказившиеся в улыбке губы. Отрицательно качает головой, медленно, как маятник. Нет, не может здесь быть чистой совести. – Ты намеренно уводишь меня от темы, Ганнибал. И я бы это любовью не назвал. – Что для тебя любовь, Уильям? Ганнибал, не спеша, чопорнымы шагами пересекает жалкие шесть метров. Уилл шумно сглатывает, кровь подливает к щекам, но взгляд не выражает ничего кроме любопытства. Глаза Лектра по-прежнему пусты, с озорными искрами, поглощенными тьмой. Уилл вздергивает подбородок и, скусывая губы, предпочитает одарить собеседника грубой тишиной, нежели внятным ответом. – Ты никогда не знал настоящей любви. Ты не знаешь, каково это. Ты не знаешь, что это значит, Ганнибал, – Уилл проклинает себя, пока трусливо вжимается в кресло. Ганнибал останавливается. Опускается на корточки между раздвинутых ног и мягко укладывает горячие ладони на костлявые, обтянутые тонкой тканью колени. Непорочный, состроивший ангельскую мордашку Лектер склоняет голову к плечу. – Разве ты не хочешь помочь мне узнать, Уилл? Руки бесстыдно ползут выше. Длинные пальцы обхватывают мягкую кожу, сжимают, останавливаются на середине бедра. Уилл не двигается, сбивчивое дыхание отличает его от омертвевшего мальчика. Уилл моргает. Стоит ему задержать глаза закрытыми чуть больше двух секунд, и Ганнибал взбирается на его колени. Холодные ладони движутся вверх по груди Уилла, мнут футболку и сгребают ткань в кулаки. Грэм упорно не сводит взгляда с чужих бесстрастных глаз и сильнее скребет зубами по своим губам. Резкий порыв ветра в затылок отрезвляет. Уилл наконец делает полноценный вдох. Нет. Ты – долбанная галлюцинация. Долбанная галлюцинация, которая нагло манипулирует мной. – Ганнибал, – осипшим голосом сотрясает воздух Уилл. Почти скулит. Его руки покорно покоятся на подлокотниках, пальцы сжимают деревянные ручки с облезлой искусственной кожей до хруста, – Ганнибал, нет. Ганнибал предсказуемо застывает. Его руки успели переползти к шее Уилла. Один большой палец опасно остановился на сонной артерии, а второй надавил на яремную вену ногтем. Лектер издевательски ухмыляется. Он выгибается в спине и провокационно ерзает на месте. Уилл резко захватывает воздух ртом: ему необходим кислород от резкого прилива тепла к низу живота. – Нет? – передразнивает Ганнибал, скользя рукой, которая покоилась на яремной вене, снова к груди. Его мягкая ладонь легла на сердце, – Ты уверен, Уилл? Мне прекратить? Уилл шипит сквозь плотно стиснутые зубы. Стояк, неловко упирающийся в бедро Ганнибала, определенно в небольших разногласиях с его мыслями, но здравый смысл имеет право быть. – Да, Ганнибал! – отчаянно выкрикивает Уилл. Его грудь по-прежнему неестественно сильно вздымается, раскрасневшееся лицо со злостью вглядывается в бесстыжее бледное лицо. Этот сученок даже не возбудился, всего лишь дыхание стало чуть тяжелее. Ганнибал легко пожимает плечами. – О'кей. Но вместо того, чтобы просто слезть с колен Уилла, Ганнибал целомудренно целует его. Охватив запахом крепкого, так и не выветрившегося табака, по-обыкновенному мажет по его губам своими, сухими, покрытыми мелкими частыми ранками. Уилл не сопротивляется желанию зализать их, залечить. И холод лезвия окатывает Грэма ледяной водой. «Ты, блять, издеваешься» – первым делом думает Грэм, поперхнувшись кровью, когда скальпель вспарывает швы на животе, пачкает кровью чистую, зажившую кожу. Ганнибал склоняется к нему, совершенно не беспокоясь о возможности свернуть ему шею. Уилл не сделает этого, он знает.