Грехопадение

      Теодор наслаждался повисшей между ними тишиной, он взял себе секунду, чтобы рассмотреть ее в такой непомерной близости. Глаза Джорджии казались уставшими, слегка покрасневшими, будто она ещё совсем недавно плакала. Но это было не в ее духе, скорее она действительно устала. В огненных прядях запуталась пара тонких кустовых веточек, видимо Нортон так решительно шла к Хижине, что и не заметила, как они зацепились за ее волосы. Щеки алые, поцелованные холодным ветром, желание приложить к ним свои теплые ладони, чтобы согреть, зудело глубоко под кожей. Тео самозабвенно скользил взглядом по Джорджии, впитывая затерянные в долгих годах его отсутствия черты.       — В чем дело, Тео?— осторожно спросила она.       С их последней встречи для Нортон прошло всего лишь несколько часов, в то время как Теодор успел дважды пережить ее смерть, ее рождение и собственное самоубийство. Но ничего из этого больше не казалось важным, когда она стояла перед ним так близко. Когда он мог подойти и коснуться ее щеки, а Джорджия бы уткнулась ею в ноттовскую ладонь, затрепетав ресницами.       Так и какого же черта он все ещё стоял на месте?       Хоть его и терзали противоречивые чувства, но они все ещё оставались лишь в его голове, а тело, игнорируя все и вся, уже начало действовать, и слава великому Салазару, что сердце и мозг Теодора никогда особо не ладили. Доселе мерзкий скрип гниющих половых досок теперь казался прекрасной мелодией, с каждым шагом ближе к Джорджии, она набирала все более великолепные обороты и вторгалась в уши, проникая глубоко в грудь. Финальный аккорд — Тео чувствует запах Нортон и его берет легкая дрожь. Каре-зеленые глаза следят внимательно, почти пристально, в них вальс сменяющихся эмоций, о, как она глубока — Джорджия. Это не просто омут, это настоящая впадина, глубина которой останется непокоренной ещё долгие-долгие века, даже после ее смерти, даже после скончания всего мира. Это — сундук Пандоры, это — неизведанные миры, это — хрупкая девушка, которая стоит перед ним, выжидая следующих его действий.       Теодор медленно, но решительно протягивает ладонь и берет ее за руку. Он наслаждается теплотой ее замерзших рук, даже сейчас они грели его. Грело одно лишь ее присутствие. Нотт проводит большим пальцем по тыльной стороне ее ладони, внимательно провожая свое действие взглядом. Перебирает тонкие сухожилия — один, два, три, четыре — сжимает крепче. Джорджия молчит, практически не шевелится, будто боится собственного нахождения здесь. Будто перед ней злобный, необузданный дракон, и лишь одно ее движение, один неровный вздох и она спровоцирует кровожадного зверя. И ведь это не далеко от истины. Теодор не торопится. Он, как губка, впитывает каждое мгновение, каждый миллиметр ее кожи. Его большой палец замирает на косточке запястья, и что-то ломается внутри. Он вспоминает, какая она на самом деле была хрупкая все это время, но, Салазар, за этой хрупкостью скрывался настоящий боец. Тео подносит ее ладонь к своим губам и, едва касаясь, пробует ее кожу на вкус. Холодный мартовский ветер. Втягивает носом воздух, наполняя себя ее запахом. Бережно, словно Нортон полностью состоит из хрусталя, он перекладывает ее ладонь в другую руку и подносит к своему лицу, ластится к ней щекой, словно выброшенный на улицу котенок. Глаза закрываются сами собой, перед сомкнутыми веками — калейдоскоп. Пережитые мгновения переплетаются с будущими в тугую косу — не разобрать, где что. Теперь он не может относиться к ней как прежде, не после того, что он видел.       По-хорошему, Теодору следует проявить благоразумие, и стереть ей память подчистую. Стереть всё то, что им удалось увидеть, услышать, почувствовать в обществе друг друга за прошедшие месяцы. Тогда она вновь перестанет замечать его, став тем колючим ежиком, который привлёк его внимание. Да, это единственное верное решение. С Волдемортом Тео, как нибудь, да разберется, а Джорджия останется в стороне от его ошибок, тем самым обеспечив себе безопасность. Только так он сможет защитить ее по-настоящему — исчезнув.       — Тебя не было весь день, я… я искала и…,— девичья ладонь накрыла вторую его щеку, поднимая лицо Нотта,— ты в порядке, Тео?       Теодор распахивает глаза. Взгляд Джорджии обеспокоенный, быстро скользит по его лицу, будто пытается понять, узнает ли он ее вообще. Потому что своим поведением Нотт напоминает помешавшегося безумца, не осознающего реальность происходящего. Это пугает ее, хоть Джорджия и понятия не имеет, насколько это правда. Он пытается ответить: раскрывает пересохшие губы, но из горла вырывается лишь хрип. Тео не может подобрать слов, какие из них могут оказаться в достаточной мере правильными сейчас? Сказать ей, что все в порядке? Теодор устал от лжи. Рассказать правду? Теодор не был уверен, что сейчас подходящее время. Внутренний эгоист топчет оголенные нервы подошвой грубых ботинок, требует быть услышанным. Нотт уже прислушался к нему однажды, и вот, к чему это привело.       Джорджия медленно моргает, меж тонких бровей появляется едва заметная морщинка. Она видит его насквозь.       — Можешь не говорить сейчас, просто…— Нортон привстает на мысочки и упирается своим лбом в лоб Тео, прикрывая в блаженстве глаза,— я скучала по тебе,— в ее голосе неприкрытое облегчение.       Она медленно трется кончиком носа о его нос, Теодор слышит, как она вдыхает его запах. Джорджия сокращает оставшиеся между ними миллиметры и прижимается к нему всем телом.       И лишь в эту секунду Теодор Нотт чувствует, что он все еще тот самый слизеринец, безвозвратно влюбленный в сокурсницу. Всего лишь юный мальчишка, возомнивший себя равным Богу. Наделавший ошибок.       Все тот же человек, которого любит Джорджия Нортон. Живая. Невредимая. И такая прекрасная в своей слабости перед ним. Хоть и на самом деле являющаяся его главной силой.       Воздух в хижине вдруг потеплел, Тео чувствовал что-то давно забытое внутри, понимая, что даже если это — временная петля, даже если ему потребуется вновь пройти все это, чтобы оказаться в эту секунду здесь, в ее объятиях, он, кажется, не задумавшись ни секунды, сделает это.       Потому что именно сейчас Теодор понимает, ради чего все это.       Он бы с радостью умер, запечатлев эти ощущения в себе навечно. Только сейчас он — человек. Настоящий.       Теодор легким движением пальцев поднимает узкий подбородок Джорджии и, больше не теряя ни единой драгоценной секунды, медленно касается ее губ своими. Нортон отвечает на поцелуй так, словно ничего не случилось. Нотт целует ее так, будто прожил полжизни без нее. Медленно, обжигающе, смакуя, вспоминая. Втягивает ее нижнюю губу, царапая зубами, пальцы теряются в огненных прядях. Прижимает к себе так сильно, что нос начинает побаливать от давления. Тонкие ноготки ползут по его шее и прячутся в кудрях на затылке, Тео едва ли подавляет стон облегчения, лишь крепче сжимая в объятиях девушку. Джорджия углубляет поцелуй, касаясь его языка своим, тяжело вздыхает, напрягается в его руках.       Все внутри медленно оживает, сквозь кладбищенскую землю пробиваются ростки новой жизни — ещё одного шанса. Кровь циркулирует по венам быстрее, сердце бьется так сильно, что она чувствует это. Каждая клетка организма наполняется жизнью, зудя и трепыхаясь.       Он все ещё жив, он все еще здесь, он ещё не совершил ничего из того, что убьет ее в будущем.       Теодор срывается. Лишь сейчас он до конца осознал реальность. Нотт подхватывает ее на руки, тонкие лодыжки скрещиваются на его пояснице.       — Пэнси в комнате?       — Не знаю,— на выдохе отвечает она.       — Держись,— не размыкая губ, в ответ — ничего, лишь более цепкая хватка в волосах.       Он переносит их подземелье Слизерина. Джорджия, встав на ноги, быстро заглядывает в комнату, Теодор видит, как профиль ее лица меняется в стеснительной улыбке, и не может сдержать свою. Такое ребячество, Салазар, они все ещё подростки.       Дверь за ними захлопывается, Тео молится, чтобы запирающие чары, которые он шепчет в губы Нортон, сработали должным образом, ведь он просто не в состоянии сконцентрироваться на заклинании.       Все должно было случится на пару месяцев позже, лишь в мае. Но…       Когда Нотт стягивает с Джорджии кофту, оставляя ее лишь в белье, он не встречает сопротивления, и это оставляет его без последних тормозов. Но он же джентельмен.       — Скажи, если мне нужно будет остановиться.       Короткий кивок — кажется, она даже не осознает происходящее. Тянется к нему руками, опрокидывая на себя, вновь целует.       — Нет, Джо, стой,— он переводит дыхание, сосредотачиваясь на ее лице.— Я серьезно. Я не хочу, чтобы ты жалела.       Нортон смотрит на Тео в упор, обдумывая его слова. Ее взгляд серьёзен, ему на мгновение кажется, что она вот-вот поймёт, к чему все идет и попросит его остановиться. Но каре-зеленый омут лишь теплеет, губы растягиваются в улыбке. Джорджия привстает на локтях, и Нотт, на всякий случай, освобождает ей путь к отступлению, садясь на колени по обе стороны от ее вытянутых ног. Его дыхание тяжелое, вырывается из груди, но Тео всеми силами сдерживает его внутри, пытается сохранить вид контроля.       Но он всегда знал, что он весь целиком в ее руках. И контроль. И сам Теодор.       Джорджия встает на колени прямо напротив Нотта, их лица на одном уровне, слизеринец медленно скользит взглядом по ее выпирающим ключицам, по следам от съехавших на плечи бретелек на коже. И воздух, все же, вырывается наружу, опаляя Джорджию. Пряди у ее лица слегка колышутся, а по тонкой шее армиями проявляются колючие мурашки. Ткань бюстгалтера слегка натягивается, Теодор потемневшим от желания взглядом смотрит, как на бежевом атласе проступают горошины спрятанных за тканью сосков. Кажется, он в шаге от безумия. Джорджия следит за его взглядом и, закусив губу, слегка краснеет. Ее ладони тянутся к застежке на тонкой спине. Теодор жмурится до цветных пятен, когда белье падает на ее колени. Цепкая хватка тонких пальчиков на ткани его толстовки, и он безвольно поднимает руки, позволяя Нортон делать с ним все, что ей вздумается. Тео боится открыть глаза, с силой царапая зубами свою нижнюю губу. Не сон. Реальность.       — Тео?       Спина автоматически выпрямляется, его имя на ее устах — личный необратимый Империус, которому не хочется сопротивляться. Джорджия смотрит осторожно, пытаясь уловить суть его настроения, но тщетно. Это — за гранью, она и примерного представления не имеет о сражении, через которое ему пришлось пройти. Нортон берет лицо Тео в свои ладони и ласково улыбается, когда он, наконец, встречается с ней взглядом.       — Скажи, если мне нужно будет остановиться.       Нотт замирает, время вокруг них исчезает. Джорджия придвигается ближе, располагая небольшие ладони на его оголенных плечах, Тео готов гиппогрифом выть — ее касания сродни смертельной казни. Нортон чертит кончиками пальцев по старым шрамам, пока ее руки не сцепляются на затылке Теодора. Она медленно наклоняется к нему и вновь целует, Нотт чувствует, как ее обнаженная грудь касается его собственной. Джорджия не торопится, у нее все время мира, чтобы насытиться своим выбором. Только у Теодора оно не бесконечно, а блядски легко исчисляется в ничтожных месяцах. Но он практически не двигается, давая Джорджии то, чего она хочет. Она изучает его не спеша: губы скользят выше по щеке, темные кудри накручиваются на ее пальцы, она касается горячим дыханием его уха и Тео вновь жмурится от боли в паху. Втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, Джорджия слышит свист и отстраняется. Но не может сделать этого до конца, потому что Нотт вновь тянет ее на себя. Тянет так сильно и стремительно, что ей приходится сесть на его бедра, прислонившись грудью к его груди. Нортон распахивает в смущении глаза, когда она через слой одежды чувствует, насколько он рад ее касаться. Руки Тео крепко держат ее за поясницу, он целует Джорджию, ладони медленно опускаются на ягодицы. Нортон, поддавшись внутреннему порыву, неумело качает вперед бедрами, Тео шипит.       — Прости,— на выдохе шепчет Джо,— я не..       — Шш.       Он накрывает ее губы своими, нажимает ладонями на ее ягодицы, задавая нужную траекторию. От изящности и развязности получившегося движения у Джо спирает дыхание, Теодор же низко, почти гортанно стонет. От звука его голоса Джорджии хочется рассыпаться на миллиарды частиц, теплой патокой стечь по его ладоням, впитаться в него. Внизу ее живота приятно покалывает, Теодор вновь помогает ей двигаться, закидывает голову назад, пытаясь не стонать. Но, черт бы его побрал, не сдерживает голоса, чувствуя на открытой шее губы Нортон. Кончиком языка она обводит проступающие сквозь кожу вены, забирая инициативу в свои руки. Ее движения бедрами становятся чаще, Тео безучастно убирает руки и зарывается обеими в ее волосы, крепко прижимая к себе. Тонкие ноготки Джорджии царапают торс, вызывая табун мурашек. Теодор чувствует, как его начинает потряхивать от скопившегося возбуждения, держать их обоих становилось тяжело. Словно почувствовав это, Джо подтолкнула его вниз и Тео рухнул на кровать.       Вид, открывшийся его взору, заставлял дыхание застрять в груди. Из-под полуприкрытых век он смотрел на то, как Нортон, оседлавшая его, плавно двигает бедрами, уперевшись ладонями в его грудную клетку. Огненные пряди спадали на ее лицо, колыхались в порывах прерывистого дыхания. Румянец на ее щеках сжигал его заживо. Аккуратная грудь мерно покачивалась в такт ее движениям бедрами, Нотт аккуратно разместил на них свои руки, поглаживая через ткань брюк. Словно застрявший в пубертате подросток — он был очень близок к оргазму, слишком близок. Животные инстинкты постепенно брали верх над благоразумием, Тео, ведомый неумолимым импульсом, чуть сильнее толкнулся навстречу Джорджии, ловя слабый стон, сорвавшийся с ее раскрасневшихся губ. Нортон прикрыла глаза, наощупь нашла его ладони и подняла к своей груди, Нотт готов был взорваться прямо сейчас. Он слегка зажал ее сосок между указательным и средним пальцами, отчего Джо выгнулась в спине, запрокидывая голову назад.       Она была подобна несуществующей богине, лишь только для него, для Теодора. Он дотянулся пальцами до ее тонкой шеи и провел по коже вверх, к губам. Забывшись, поддавшись разрывающим на части чувствам, она приоткрыла их и мягко, очень неумело вобрала палец в рот, царапнув по фаланге зубами.       — Салазар…— Тео был способен лишь на хрип.       Может он действительно умер тогда? Может быть все это было правдой, а то, что происходило сейчас — Рай? Или же Ад. Теодору было плевать, в каком из миров окажется его прогнившая душа по итогу, если Джорджия — его загробная благодать, он был бы рад умереть. Если же она — его нескончаемое грехопадение, он был бы рад еще больше.       Отбросив мрачные мысли в сторону, Тео за руку потянул Нортон на себя и увлек ее в новый поцелуй. Каждое движение их губ казалось ещё более страстным, чем было за секунду до этого. Нотт нырнул языком в ее рот под тихий, едва различимый женский стон и вновь толкнулся пахом навстречу бедрам Джо. Он скользил подушечками пальцев по выпирающим позвонкам, Теодору так чертовски мешали те миллиметры ткани, разделяющие их, но он слишком уважал Нортон, поэтому старался не напирать, насколько это было возможно.       Дыхание Джорджии становилось чаще, Тео изо всех сил держался, чтобы оставаться в той стадии ласк, в которой они находились в данный момент. Перспектива излиться прямо в одежду не радовала, совершенно не устраивала. Он мягко остановил ее, получив в ответ недовольный, растерянный взгляд. Так открыта перед ним в своих чувствах, он, кажется, научился слушать их безмолвный крик. Держа Джорджию за талию, он перекатил их по кровати, поменяв местами. Неотрывно глядя ей в глаза, вкладывая во взгляд назревший немой вопрос, Теодор кончиками пальцев пробежался от ее подбородка по груди, плоскому животу и остановился возле пуговицы джинс. Длинные ресницы затрепетали, опухшие губы слегка приоткрылись, выпуская горячее дыхание. Лишь короткий кивок послужил ему ответом, большего ему и не требовалось. Тихое шуршание молнии — ее грудь начала вздыматься чаще, Нотт проскользнул ладонью под тугую ткань, аккуратно сдвигая насквозь промокшее белье в сторону.       Первое касание — точка невозврата. Джорджия округлила глаза и выгнулась в спине так сильно, что Тео показалось, что он слышал, как хрустнул один из ее позвонков. Она была необузданно горячей там, непозволительно мокрая. Нотт, сосредоточившись на ее лице, вырисовывал плавные круги вокруг клитора, внимательно следя за реакцией на свои движения. Нортон на мгновение зажмурилась, закусывая губу.       — Не молчи,— прошептал он, склоняясь к ее уху,— дай мне услышать тебя.       Ее тело напряглось, пальцы Теодора скользят по влажным, мягким складкам, Джорджия всхлипывает. Тонкими пальчиками цепляется за простынь, сминая ее в кулачке. Он не спешил, вкладывал в свои действия всю любовь, всю нежность, на которую остался способен, хотел показать ей, насколько он трепетно относился к каждой частичке ее тела. Чтобы Джорджия помнила, как он любил ее, как восхищался ею. Помнила всегда, чтобы не произошло, чего бы он не натворил в будущем, чтобы спасти ее.       Нортон замирает на мгновение, а затем с тихим, протяжным стоном, раз и навсегда разбивающим остатки сердца Теодора, расслабляется в его руках. Облизывает пересохшие от частого дыхания губы, смотрит Нотту в глаза, лениво улыбается.       Теодор перебарывает желание облизать свободные от плена ее джинс пальцы, чертовски тяжело, но он терпит успех, хоть он и чувствуется поражением. Ему кажется, что этот миг должен остаться настолько непорочным, насколько он таковым получился. Его бы воля — он бы сожрал собственные пальцы, лишь бы вновь вспомнить ее вкус. Но он лишь ложится рядом с Джорджией и сгребает ее в тесные объятия, целуя в влажный от пота висок.       Нортон молчит, поворачивается к нему всем телом и кладет руку туда, где вновь стучит его сердце. Играет кончиками пальцев с редкими волосками на ноттовской груди, очерчивает шрамы, восстанавливает сбитое дыхание. Теодор наблюдает за ней сверху вниз, упиваясь великолепием ее черт. Он так устал, что даже не понимает, в какой момент она засыпает в его руках. Настолько потерял бдительность, что ему требуется несколько секунд, чтобы понять, почему все простыни в крови. Тео подскакивает и смотрит в ее лицо внимательнее. Из-под полуприкрытых век на него взирает белизна, а перерезанная на шее артерия стреляет алыми струями прямо на их обнаженные тела. Метка на запястье адски жжет, лижет ледяным холодом, шевелится, грызет его плоть.       Теодор распахивает глаза, неосознанно хватая змею мертвой хваткой.       — Тео?       Моргает. Джорджия морщится от боли, глядя на то, как он схватил ее за предплечье. Нотт ослабляет хватку и соскакивает с кровати, отходя в темный угол комнаты. Он нервно смотрит на чистую кожу своего предплечья. Метки на нём ещё не было. Теодор медленно поворачивается к Джорджии. А она ещё не умерла. Ни разу.       За последние несколько минут, едва успевшие набежать пару часов, Джорджия искренне не узнавала человека перед собой. Он, вроде, выглядел, как и всегда. Слегка уставший взгляд — да и только. Но Нортон так и не решилась спросить, где он пропадал весь вчерашний день. Почему избегал ее весь сегодняшний и почему позволил приблизиться лишь ближе к ночи. А после — эта близость, от которой все ещё бежали мурашки по коже шеи, прикрытой густыми рыжими волосами. Теодор вел себя так, будто… скучал по ней? Она всегда знала, что он нежен по отношению к ней, но во всех его касаниях чувствовалась, помимо нежности, всепоглощающая боль. Будто он боялся этих прикосновений, но не был достаточно силён, чтобы преодолеть притяжение между ними.       Джорджия медленно подобрала ноги, обнимая их, и положила подбородок на колено, не отводя взгляда от перепуганного лица Нотта. Страх мешался со смятением, будто ему приснился не просто дурной сон. Будто он и вовсе не ожидал очутиться здесь, в этой комнате рядом с ней, когда откроет глаза.       Джорджия не напирала с вопросами, хоть и видит пресвятая Моргана, количество их лишь множилось, словно под действием заклятия. Она доверяла Теодору, он расскажет ей, когда придет правильный момент. Нотт устало прикрыл глаза, нажимая на веки пальцами правой руки. Левая его ладонь уже спряталась в кармане джинс — Джорджия очень любила эту его привычку. Дальше — как по учебнику: шелест сигаретной пачки, тихий щелчок пальцами, сизый дым. И Теодор, наконец, приходит в себя, словно дым — это все что у него осталось. Будто только ощущая никотин в крови он понимает, что все еще жив.       — Прости,— выдыхает он спустя несколько секунд, дым ластится по его губам, соскальзывает с них и растворяется под потолком.       Нортон качнула головой, прося не обращать внимания на то, что произошло. Говоря ему, что все в порядке. Но внутри что-то мерзкое облизывает органы, Джо чувствует себя кошкой, что чует приближение грозы задолго до ее начала и шипит в пустоту. Она видит, что губы Теодора все ещё плотно сжаты, будто он борется с чем-то невидимым внутри себя. Лишь спустя некоторое мгновение она замечает, как почернели его вены у основания шеи.       — Тео,— ахнула она, указывая на ту же область не своем теле.       Нотт обернулся к зеркалу и замер, склонив голову, чтобы лучше рассмотреть. Он провел, нажимая, кончиком пальца по яремной вене, что была чернее прочих и сжал кулаки, закрывая глаза. Оставляя Джорджию с собственными догадками наедине, вновь погружаясь в размышления.       — Кажется, мне нужно выгулять зверя. ***       Нотт догадывался, что путешествие, в котором он побывал, нелестно скажется на нем. Но более правдоподобным был исход физической составляющей его тела. Тео не ожидал, что обскур, находящийся в покое пока он был у Ксенобии, будет вести себя как нашкодившая собака. Так, будто его заперли в теле на те самые 25 лет, которые прожил Тео. Это говорило об их крепкой связи, над прочностью которой Теодор и не задумывался до этого дня, принимая наличие сущности внутри себя, как должное.       Полночь уже окутала Хогвартс, Джорджия, стоявшая по правую руку от него, куталась в темно-зеленый шарф, обвязанный вокруг ее шеи. Она посмотрела на него исподлобья, закусывая в нерешительности губу.       — Что?— усмехнулся он, затягиваясь.       Порыв ветра всколыхнул огонь на ее голове, оставив на лбу выбившуюся прядь. Теодор легко и непринужденно заправил ту за ухо Нортон.       — Первый раз выхожу из замка так поздно,— тихо ответила она.       Тьма ластилась на острые верхушки елей Запретного леса, своей остротой, словно пики, они, казалось, вот-вот царапнут небо — такими высокими казались. Край антиаппарационного барьера жужжал неподалеку, отдаваясь теплыми импульсами в жилах слизеринцев — поразительная взаимосвязь магии и ее циркуляции в крови.       — Ты же можешь аппарировать из любой точки замка, почему мы пришли сюда?       Тео затянулся, вглядываясь в чащу леса. Он прислушался к внутренним ощущениям, тьма все ещё гудела в нем, ещё чуть-чуть и выпустит острые когти, разрывая Нотта изнутри.       — Я надеялся, что прогулка поможет ему остыть.       — Не помогла?       Тео сглотнул горькую от дыма слюну, не морщась.       — Если ты представляешь его как какого-нибудь чуаха…       — Чихуа-хуа,— быстро поправила его Джо, пряча улыбку в складках шарфа.       —… то обскур, скорее, как дракон.       Веселье Нортон быстро сошло на нет, она окинула Тео беглым взглядом и вздохнула. Облачко пара рассеялось напротив них.       — Тебе…       Она запнулась.       — Спроси.       — Тебе не больно от… от него?       Нотт рассмеялся вслух. Хрипло так, уставше.       — Нет, мне не больно. Но может стать, если я не дам ему волю.       Он колебался, когда она попросила взять ее с собой. Воспоминания двадцати пятилетней давности были так свежи, что тут же вогнали в Тео миллионы игл. Когда он выпустил обскура в Нотт мэноре, то убил десять Пожирателей и ослабил Волдеморта, что позволило Нарциссе покончить с ним раз и навсегда. Счастливый финал грустной истории, если бы не голова Джорджии с потухшей белизной глаз, лежащей у его ног. Он убил и ее. Состояние Теодора было тогда нестабильным, он был вымотан постоянным участием в войне, бесконечными исследованиями, которым подвергала его Гермиона. Он был изможден повреждениями в своем мозге: последствиями какого-то немыслимого уровня окклюменции, воспользовавшись — переборщив с — которой он забыл о Джорджии на долгие несколько месяцев. Не помнил ее даже тогда, когда собственными руками подвергал ее пыткам в темницах поместья Малфоев.       Его передернуло от воспоминаний вместе с новым порывом ветра, так удачно скрывшим пробравшийся в тело ужас.       Тогда он дал обскуру волю находясь в крайней степени отчаяния, тьма питалась его бессилием и совершила собственное правосудие. Сейчас Теодор, вроде, был в своем уме. Он был уверен, что сможет сдержать зверя.       — Ты все еще можешь вернуться в замок,— напомнил он, надеясь, что его голос не сквозил мольбой.       Джорджия молча вложила свою ладонь в его руку и сжала, устремив взгляд вперед. Теодор аппарировал их с территории Хогвартса.       Когда ноги коснулись земли, Джорджия слегка покачнулась, сильнее цепляясь за Тео, чтобы устоять. Она оглянулась по сторонам и замерла, напрягшись всем телом. Нотт проследил за ее взглядом и рассмотрел на соседнем холме родной особняк.       — Только здесь я смогу стать собой в полной мере,— тихо объяснил он.       Джорджия не двигалась ещё несколько секунд, затем ее ладонь разжалась и она сделала шаг в сторону, возвращая взгляд к лицу Теодора.       — Насколько далеко мне нужно отойти?       — Я не причиню тебе вред. Обещаю.       Если не вдумываться, не вдаваться в подробности, то прозвучало весьма романтично, а не как очередная клятва самому себе. Джо слегка улыбнулась и кивнула. Тео не смог сдержать ответной улыбки. Он быстро стянул с себя толстовку через голову и, оставшись в одних джинсах, отвернулся от особняка и Джорджии.       Он закрыл глаза и расслабился, встречаясь во тьме прикрытых век с монстром, которого по неволе приютил в своем теле с самого рождения. Так странно было осознавать, что именно обскур был с ним всю его жизнь, хоть и большую ее часть никак себя не проявлял. После всех тех ужасных вещей, через которые он прошел в будущем и прошлом — в обеих магических войнах — монстр стал его неотъемлемой частью. Теодор мысленно протянул вперед руку и коснулся сгустка тьмы, пропуская его сквозь эпидермис наружу.       Джорджия, нахмурившись, смотрела за тем, как Нотт протягивает руку к пустоте перед собой, и как только его пальцы пришли в движение, напоминающее поглаживание, вся его спина в момент оказала испещрена черными венами, выглядящие в лунном свете ещё более жутко, чем было на самом деле. Тьма распространялась так быстро, что Нортон не успела моргнуть, как перед ней вместо человеческого силуэта предстал сгусток чистейшего зла. Черный дым колыхнулся в ее сторону и Джо, застыв от страха, зажмурилась, не в силах пошевелиться. Даже с закрытыми глазами она всецело ощущала его присутствие: магия обскура трещала, словно электрический разряд, способный убить ее в мгновение ока. Обещание Теодора все еще скользило бальзамом по перепонкам, она пыталась расслабиться. Неуверенно приоткрыв глаза, Джорджия поняла, что Тео исчез. Он взмыл ввысь и растворился в воздухе, распавшись на миллиарды частиц. Те, словно крохотные муравьи, упали на землю и поспешили воссоединиться, чтобы эфемерное тело монстра вновь обрело очертания дыма.       Если не знать подробностей и не пытаться вдаваться в них, то это выглядело завораживающе. Теодор полностью сливался с ночной тьмой , окутавшей их, лишь благодаря все еще лежащему на земле снегу можно было хотя бы попытаться отследить его местоположение. Дым вился, клубился, гортанно рычал, рассылая по округе мощные вибрации. Но к Джорджии больше не приближался, что позволило ей просто наблюдать за ним. Она никогда не могла представить такого, не то, чтобы когда-то увидеть собственными глазами. Теперь, когда Нотт сравнил обскура с драконом, Нортон казалось, что она все же сможет разглядеть в сгустке ее всадника. Но нет. Драконы и их хозяева всегда были связаны древней магией, позволявшей волшебникам приручить диких тварей, но они, все же, все еще оставались двумя разными существами. Теодор с обскуром были едины, и речь шла о реальной плоти. Теодор был обскуром. Обскур был Теодором. Они неделимы, один организм. Одна сущность.       Что-то промелькнувшее под кожей взывало к Нортон, ей хотелось обернуться в сторону мэнора, застывшего на соседнем холме, но она не могла оторвать взгляда от Нотта. Только когда дым, на мгновение замерев, ринулся к ней с устрашающе быстрой скоростью, она отмерла и отшатнулась. Сущность обогнула ее и спряталась за ее спиной. И произошло это так быстро, что к тому моменту, как потерявшая равновесие Нортон, падая, нашла первую попавшуюся поверхность, способную удержать ее от падения, ею оказалась обнаженная спина Тео.       Он стоял лицом к лесополосе, отделявшей их от особняка, его плечи мерно вздымались, от кожи все ещё исходил тусклый чёрный дым. Джорджия даже сквозь свои слои одежды ощутила насколько повышена температура тела Теодора. Нортон выглянула из-за его спины и подавилась вздохом.       В кромешной тьме меж редких деревьев стоял силуэт. Настолько чёрный, что его было легко разглядеть даже в ночной темноте.       — Что ты здесь делаешь?— крикнул Тео, и Нортон, от неожиданности, вздрогнула, когда его голос эхом растаял в округе.       Зудящее под ее кожей чувство ни на секунду не затихало, а теперь и вовсе вспарывало каждое нервное окончание. Она знала это ощущение, уже испытывала его когда-то, в ту самую ночь. Это осознание заставило ее невольно сжаться, пытаясь занять как можно меньше места. Чтобы не человек ее, не дай Салазар, не заметил.       Асмодей не двигался с места, будто прирос к холодной земле. Теодору удалось разглядеть лишь бледное пятно его лица, остальное — чернота: плащ, борода, волосы, окружение. Идеальный дьявол. Тео чувствовал его напряжение, оно словно осело в воздухе и заполнило собой все вокруг. Нотт не знал, как много отец успел увидеть.       — Nisi te, fili, sensissem, putarem unum ex diu sepultis in tenebris spiritibus viam in mundum nostrum perrupturum ess.       Латынь Асмодея всегда звучала мистически и чувственно, так, будто это был его родной язык, а не один из давно забытых людьми. Очередное доказательство, что Нотт-старший был чем угодно, но не человеком, как таковым.       Его силуэт стал чуть больше, и продолжал увеличиваться в размерах по мере его приближения к Теодору. Он шагал уверенно, с прямой спиной, вышколенной осанкой. Настоящий аристократ. Был бы. Если бы не стал чудовищем.       —Stultus essem, si crederem te eum domuisse intra paucas illas hebdomadas, quibus nos non vidimus.       Тео расслабленно ухмыльнулся. Асмодей говорил крайне редко, всегда исключительно по делу. В каждом его слове ощущалась огромная глубина, смысл. Холод пробирался под кожу.       — Num putas me a furente Nifflero de Horcruxibus susurratum audisse?       Уголок губы Асмодея дрогнул в подобии ухмылки. Он продолжал подходить ближе, Джорджия уже могла с легкостью различить узор на пуговицах его плаща. Казалось, что Нотт-старший даже не заметил ее присутствия. Все его внимание было обращено лишь к сыну.       —Num omnia illa tormenta, quibus Obscurum in viscera tua compulisti, propter illam paventem semisanguinem post te sustinuisti?       — Quidni, pater? Non est mihi te de amoris vi instruendum. Scis de ea, ut videtur, non minus quam ego.       Внезапное осознание происходящего растеклось теплом по темечку Теодора. Отец говорил с ним на равных впервые за долгие девятнадцать лет. Лицо Асмодея оставалось неизменным, ни одна эмоция не проскакивала ни в одном из его мускулов. Лишь глаза. В них Тео видел настоящего отца. За спиной раздался тихий вздох Джорджии, Теодор, не отводя взгляда от Нотта-старшего, завёл руку за спину и взял Нортон за руку. Такая теплая, даже не смотря на холод.       — Тогда ты прекрасно знаешь и об ее последствиях,— с едва уловимой издевкой ответил Асмодей, резко переходя на общедоступный язык.       Джорджия ощутимо напряглась, когда ей стал доступен предмет их обсуждения. Теодор ответил отцу печальной улыбкой.       — Более чем.       Асмодей задержал взгляд на его лице чуть дольше обычного, а затем коротко кивнул. Он медленными, выверенными движениями поднял воротник своего плаща.       — Если я верно сопоставил крупицы всех этих фактов, что ты волей-неволей обрушил на меня за эти два дня. то ты, вероятно, понимаешь, что не можешь отступить от своей миссии?       — Более чем,— вновь ответил Тео.       — Сосредоточься, Теодор,— Асмодей слегка дернул шеей,— и будь так добр, держи Дамблдора в стороне от всего этого. Этот человек не тот, кому стоило бы доверять.       Нотт слегка нахмурился, пытаясь уловить в словах отца завуалированный смысл. Это было важно, ведь Альбус дал Теодору обещание, и ему было жизненно важно быть уверенным в том, что директор не бросает своих слов на ветер.       — Сказал человек, ввязавший во все это Хвоста,— язвительно заметил Тео.       — Питер удобен и глуп, чего нельзя сказать о Дамблдоре,— Асмодей никак не отреагировал на выпад в его сторону, продолжая заспать Теодора сухими фактами. Только по делу. — Поиск оставь мне, занимайся обрядом.       — Но мы можем получить от Дамблдора ценную информацию по их уничтожению,— возразил Тео, осекаясь на притихшую слизеринку за своей спиной,— он уже каким-то образом обезвредил два из них.       — У меня собственные методы.       — Но ты умрешь.       Слова вырвались в спешке, Тео не успел за них ухватиться, чтобы загнать поглубже в себя. И интонация… Нотт тряхнул кудрями, сбрасывая мысли о том, что мог прозвучать слишком взволновано, слишком заинтересовано. Он прочистил горло и продолжил более спокойно:       — Мы можем сделать так, чтобы тебе не пришлось жертвовать собой.       — И что, попросишь у Дамблдора министерское помилование для меня?— Асмодей сочился не присущей ему издевкой.       Он взял себе несколько мгновений, чтобы вернуть себе прежний невозмутимый вид. Его взгляд задержался на выглянувшей из-за спины сына девушке. Следующие слова он сказал Теодору глядя прямо в глаза Джорджии:       — Он отнял у меня Евангелину,— твердо произнёс Асмодей,— он отнял у меня то единственное, что делало меня лучше чем то, что он пытался взрастить.       Слова отца отдавали горечью на корне языка. В мыслях всплыл фрагмент воспоминаний о том, как Асмодей вел себя в роковой час. Какой нерушимой скалой он стоял между сыном и армией Волдеморта, не сдвигаясь ни на шаг, оберегая, защищая. Как ринулся навстречу смерти, не моргнув и глазом, как… Как обещал «передать привет маме». Тео протолкнул горький ком, подступивший к горлу, обратно в живот.       — Мое место рядом с ней, — более спокойно закончил Нотт-старший,— и нигде больше.       Джорджия сверлила Асмодея напряженным взглядом, борясь с чувством, пустившим корни где-то глубоко в ее душе. Она знала — слышала раньше — чудовищные истории об ужасном монстре, имела неосторожность почувствовать на себе силу его не человечности. Так почему же сейчас все это казалось чем-то не столь важным? Почему ей, на мгновение, стало жаль беспощадного монстра, лишившего жизни тысячи людей? Нортон крепче вцепилась в локоть Теодора, чувствуя, как напряжено все его тело. Он все ещё стоял к ней спиной, но краем взгляда Джо увидела, что его плечи стали вздыматься чуть чаще.       — Я не отговорю тебя?       — Нет,— тут же отозвался Асмодей, переводя взгляд на сына,— я давно понял цену собственного существования и готов ее заплатить.       Тео иступлено кивнул, словно бездушный болванчик. Он уронил подбородок почти на собственную грудь, опустив голову. Джорджия не отводила взгляда от Нотта-старшего, ожидая любого подвоха от его нахождения здесь. Но он, черт бы его побрал, не давал ей ни единого повода сомневаться в том, что он не тронет ее. Не тронет их.       — Наслаждайтесь,— вяло бросил Асмодей,— любовь сладка до тех пор, пока не сожжет вас изнутри, осев пеплом на языке.       Окинув слизеринцев коротким взглядом, он бесшумно развернулся и зашагал прочь. Но вдруг снова замедлился.       — Tenebrae tuae, Theodorus, mirabiliter trahunt. — сказал он, не оборачиваясь.       Джорджия почувствовала, как Тео ухмыльнулся, содрогнувшись всем телом. Он медленно поднял взгляд и хрипло ответил:       — Oculos matris tuae habes, pater.       Асмодей на мгновение замер, затем медленно обернулся, впиваясь в лицо сына нечитаемым взглядом. Он не нашелся с ответом и растворился в сгустке черного дыма так легко, будто это перевоплощение не стоило ему ни малейшего усилия. Нотт-старший скрылся в чаще лесополосы, оставляя Джорджию и Теодора одних. Нортон смогла отмереть от произошедшего лишь через пару минут напряжённого молчания.       — Что все это значит?— тихо спросила он.— О чем вы говорили?       Тео ей не отвечал. Его кожа постепенно остыла после превращения и теперь покрылась колючими мурашками. Нортон шепнула заклинание, натягивая на обнаженный торс, испещренный белыми шрамами, его толстовку. Нотт, кажется, этого даже не заметил. Он все еще неотрывно смотрел в ту точку, в которой только что растворился Асмодей. Нортон медленно обошла его, встав лицом к Тео, и невесомо взяла его лицо в свои ладони. Нотт опустил на нее взгляд.       — Где ты был?— ее голос дрожал от противоречивого чувства, переполнявшего Джо. Она хотела знать где он пропадал, чтобы, может, хоть как-то помочь Теодору, но в то же время, кажется, до смерти боялась услышать ответ.       Нотт медленно скользил взглядом по ее лицу. Вместо такого желанного ответа, он лишь прижался своими губами к ее губам и нежно поцеловал.       — Тео.— более строго сказала Нортон, отстраняясь.       На его лице промелькнула легкая улыбка, смешавшаяся с вселенской усталостью, которой он так и сочился последние несколько часов.       Теодор даже не знал, как описать пол своей жизни одним словом. Где он был? В будущем? В прошлом? Это просто уморительно. Чертовски смешно.       — Важно не где я был, а когда я был.