Пароль от твоего сердца

Кофейня в переходе между корпусами не работала до сентября, поэтому Левандовский стоял рядом с автоматом, дожидаясь, когда тот выдаст ему второй стаканчик. Машина, щедро отсыпав сахара, кропотливо гудела. Левандовский отхлебнул из своего стакана и поморщился — у себя он сахар убрать забыл. Впрочем, без него дурной автоматный кофе пить и вовсе было невозможно, а один раз можно и потерпеть. Гудение стихло, и он, забрав вторую порцию, поднялся на пятый этаж, не встретив ни одного человека на своём пути. Двери лекционной оказались открыты. В распахнутые окна врывалось яркое августовское солнце, заливая светом просторное помещение. Ветер трепал белые ленты жалюзи, они шелестели и перестукивались в почти полной тишине. Зайдя в аудиторию, Левандовский медленно спустился вниз — ступени центрального прохода поскрипывали от каждого шага. За столом возле кафедры сидела женщина средних лет, что-то отмечала в распечатанных ведомостях. Студент перед ней выглядел безрадостно, нервно постукивал носком кроссовка по полу. — Увидимся на комиссии, — сухо проговорила экзаменатор, отдавая ему зачётку. Забрав её и сунув в карман, студент скомканно попрощался и уже развернулся было, чтобы выйти из лекционной через верхний вход, но едва не столкнулся на лестнице с Левандовским. Вздрогнул, извинился и, совершив крутой разворот, удалился через двери возле кафедры, едва не переходя на бег. Профессор Левандовский поставил один из стаканчиков рядом с доцентом Гладких. — Хоть кто-нибудь сдал? — Ты знаешь, да, — откинувшись на спинку стула, она вздохнула и с тоской посмотрела в окно, где шумели на ветру разросшиеся тополи. — Трое из семерых. Остальные… — она поджала губы и взяла кофе. Глянула исподлобья на Левандовского. — А чего Пульман так от тебя шарахается? — Я отправил его на комиссию по анмеху ещё в среду, — невозмутимо ответил профессор. Гладких фыркнула в стаканчик. — Хочешь сам его отчислить? — Не хочу, — пожал он плечами. — Я вообще не стремлюсь отчислять студентов. — Тогда почему у тебя «халявность» в районе двойки, а, Христофор Александрович? — лукаво спросила Гладких. Левандовский снова пожал плечами. Он уже давно не заходил на сайт, где студенты писали отзывы и выставляли оценки преподавателям: идея ему в целом нравилась, только вот его не сильно интересовали сочинения обиженных юнцов, которых он «несправедливо завалил». Всё равно из года в год ничего не менялось. — На какую халяву они вообще рассчитывали, поступая сюда? — он сделал глоток кофе. — Особенно на пересдаче. Если не тянут программу, никто не мешает им взять академ, своим я подписываю приказы без лишних вопросов. — Да ты прямо филантроп, — усмехнулась Гладких. — То-то Пульман едва не задохнулся от счастья, как увидел тебя. Беднягу словно в открытый космос зашвырнуло. — Каролина… — протянул он, глядя на неё с укором. — То есть пытала его здесь три часа ты, а главный злодей всё равно я? — Именно, — кивнула она, крайне довольная собой. Левандовский закатил глаза и отошёл от стола. Прогуливаясь вдоль первого ряда парт, он поравнялся с кафедрой и только сейчас заметил на ней открытую пластиковую упаковку. — Это откуда? — спросил, кивая в сторону оставшейся трети торта — на срезе шоколадный бисквит чередовался со слоями орехового крема. Гладких подняла голову, выглядывая то, на что указал Левандовский, а затем, вспомнив, ответила: — А, притащила одна из сдающих. — Сдала? — Пф, нет. У меня зачёт по общей физике, а не по кондитерскому делу. Но тортик вкусный, можешь себе отрезать. — Какая щедрость, Каролина Осиповна, — пряча улыбку в уголках губ, Левандовский протёр руки больше для вида, чем для чистоты, и взялся за лежавший тут же нож.