Дракон и демон

В Камурочо снова были восстановлены мир и порядок. Не без вмешательства Кирю, конечно же, но в этот раз ему одному ни за что было бы не справиться со вскрытой тёмной схемой, в которую оказался вовлечён не только клан Тоджо, но и весь город. Однако благодаря поддержке Акиямы, Саеджимы и Танимуры удалось всё разрешить малой кровью. А значит, больше в Камурочо Кирю было делать нечего. И кто, как не Маджима, осознавал это яснее и острее других. Но пока у них ещё было немного времени. Они допоздна засиделись в маленьком баре на окраине района. Местечко дешёвое и непритязательное, зато практически безлюдное — можно было спокойно наслаждаться выпивкой и говорить о чём угодно. Поставив на стол опустевший бокал, Кирю наконец затронул тему, которую до этого они весь вечер старательно обходили, но которая не могла не всплыть: — Мне, скорее всего, снова придётся залечь на дно. — После того, как ты всё рёбра Шестому Председателю пересчитал — не сомневаюсь, — хохотнул Маджима. Кирю посмотрел на него с лёгкой укоризной, мол, «всё было совсем не так и причина совсем в другом». Затем вздохнул: — А это значит, я опять долго с тобой не увижусь. — Как будто это что-то новенькое, — дёрнул тот плечом. — Но знаешь, — продолжал Кирю, будто бы не услышал этой ремарки, — когда мы увиделись у Башни Тысячелетия, я вдруг понял, что «долго» очень просто может стать «никогда». Я же едва успел, ещё несколько минут — и тебя увезли бы в полицейский участок, а я даже и не знал бы… Я хорошо запомнил, что ты тогда сказал. — Пф, и забудь, — скривился Маджима. — Не думаешь же ты, что я это серьёзно? Кирю накрыл его ладонь своей. — «Ты всё, что осталось у меня», — повторил он. — И я хочу, чтобы, даже если меня рядом не будет, у тебя всё равно осталось ещё хоть что-то. Что можно будет вспомнить. — Да? Какие сентиментальности. Тогда давай ты первый, — Маджима усмехнулся криво, не со злобой, а скорее уж с налётом грусти. — Только сложно тебе придётся, потому что люди обычно ничего хорошего обо мне не помнят. — В тебе много хорошего, кто бы что ни говорил, — твёрдо ответил Кирю. — И из всех хороших вещей о тебе… я вспомню то время, когда ты был управляющим «Маджима Констракшн». Ты тогда казался по-настоящему счастливым. И ещё — когда ты в одиночку решил выйти против всех людей Сенгоку. — Тебе так понравилось смотреть, как я истекаю кровью на твоих руках? — фыркнул Маджима. — А ты тот ещё романтик, Кирю-чан. — У тебя совершенно не было причин этого делать. Снова лезть в разборки якудзы. Но ты сделал это, потому что решил, что мне это поможет. И мне не хватит слов благодарности… Просто знай, что это говорит о тебе больше, чем то, что обычно люди видят в тебе. Маджима не нашёл ни единой остроты, чтобы как-то ему ответить. Умел же Кирю подобрать слова так, чтобы расчувствовать даже самое чёрствое сердце. Чтобы даже тот, кто считал свою жизнь безнадёжно загубленной, увидел и хорошую сторону. — А о чём ты вспомнишь? — напомнил тем временем Кирю. Маджима приподнял бровь и, чуть задумавшись, протянул: — О том, как ты бегал за мной по всему Камурочо? — Вообще-то, это ты преследовал меня, — вопреки ожиданиям, Кирю не нахмурился, и его губы тронула лёгкая улыбка. Значит, даже этот странный эпизод их отношений не оставил у него дурных воспоминаний. Маджима только вздохнуть мог: и как из всего, что делал этот поразительный человек, можно выбрать только одно? Но если выделять из дней, проведённых с ним, один… Маджима вспомнит, как Кирю первый раз пришёл с ним попрощаться. Он хотел порвать все связи с Тоджо. Хотел уехать на Окинаву и уже договорился взять под опеку сиротский приют — логичное действие для такой широкой души, как у Кирю, самого выросшего сиротой. И в последний день в Камурочо отыскал Маджиму там, где обычно всё и заканчивалось — на крыше Башни Тысячелетия. Если Кирю понял это только сейчас, то к Маджиме именно в тот вечер пришло осознание: этот день может стать последним и для них двоих. Их последняя схватка. Последний разговор. Последняя вместе выкуренная сигарета. И ему останутся лишь воспоминания. А значит, последнее из них он запомнит так чётко, чтобы оно как живое вставало у него перед внутренним взором каждый раз, как под конец дня накатит меланхолия. Чтобы оно накрывало странной смесью глухой боли и обнадёживающей лёгкости — потому что, несмотря на то, что Кирю не рядом, с ним всё хорошо. И, быть может, когда солнце тонуло в океане, тот тоже вспоминал и верил, что и у Маджимы всё в порядке.