Завтра

Наверное, победа должна выглядеть совсем по-другому. После настоящей победы не имеет права буднично начинаться новый день. Так чтобы все — повторилось вновь, пусть и озаренное светом другого солнца, другого бога. Так думает Миками Тэру, вернее, так пытается собраться с мыслями Миками Тэру, сложить непостижимые, новые, один к одному, решить простейшее уравнение, смотря вслед горящему за их с Лайтом спинами складу с десятком трупов последних врагов Киры, чьи имена он знал. Лайт Ягами действительно не менее чем бог, и это подтверждает тот самый ореол яркого пламени, обрамляющий его тело и голову в венце янтарных волос, как драгоценные камни и металлы, возводящие святой образ в сердцевине иконы. За холодным, пустым и зеркалящим отражение смотрящего верующего стеклом. Так — чтобы тот никогда не прикоснулся к святому, познавая его суть. — Они подожгли себя сами. Так скажет медэксперт. Кира свел их с ума. Почему нет, если он — всемогущ? Лайт Ягами проговаривает будничные вещи. И они вдвоем — уходят прочь, подобно настоящим преступникам с места преступления, хотя, возможно, и боги также не оставляют после себя ничего кроме выжженой в пепел земли. Тэру — не способен и слова выговорить (он высказал всего себя, пока убивал, будучи его руками и мечом, и почему-то сейчас — слова у прокурора закончились, все, кроме этих сменяющих друг друга фантомными кадрами иностранными и родным глазу имен и фамилий. Нейт Ривер. Стефан Джованни. Лестер Энтони или Тони. Линдер, кажется, Халле…. Матсуда Тода). Это удивительно. Тэру представлял эту встречу сотни раз: а она не заканчивается его смертью с последующим восхождением в рай, ни тем, что он — наконец-то чувствует счастье, от которого сердце его разрывает на части, как от силы Тетради Смерти. Они с Кирой обходятся без посвящения в апостолы, преклонения колен и кровавых, клятвенных инициаций, а Миками просто стирает нервно дрожащей ладонью пот и кровь с лица, вместе с разъевшей его изнутри истерикой. Они победили, и враг — мертв. Точка, и кажется — не о чем больше им говорить. Но Лайт продолжает. И говорит так, будто Миками — почти его ровня, и это — подкупает Тэру с потрохами. Навечно и снова. Будто его, Миками, и правда, можно купить. Подобно всем тем взяточникам, которые с его прокурорской легкой руки сидят на неоправданно колоссальных сроках. — Миками-сан, после того как СПК уничтожено, мы не можем гарантировать, что никого не осталось в живых из гениев приюта Вамми, того, кто желал бы прославить свое имя новой инициативой в поиске Киры. — Вы… правы, господи. — Лайт ведь не ошибается, как прочие боги, в которых Миками не верил никогда. — И все же… — Пожалуйста, Тэру. Только Лайт. — Бог приберегает своего ферзя, принося в жертву исчерпавшую себя пешку. Сейчас не это главное. Миками смолчит о своих знаниях в криминальной психологии, которые подтверждает его опыт: после такого масштаба поражения вражескими силами, ни одна оппозиция не оправится от разрушительной волны. Станут на колени даже те, кто разорвется от несогласия — или закончат изгоями. Это не будет формой принятия или новой верой, скорее безверием, безбожностью новой эпохи, в которой возможно все. Просто развалился карточный домик. Погаснет свет, и все затопчут головы друг друга на улицах, в поисках чего-либо, за что можно зацепиться. Как во время лесного пожара, или митингов, закончившихся резней. Ибо враг настолько высок, что его не видно, как бога. Чтобы этого не произошло, Лайт обязан взойти на обозримый людьми пьедестал. Сложно представить, чем стоит предстать перед мировым сообществом — императором, новым и более человечным (а потому — более грешным и понятным людям) Христом, или сразу же — бестелесным Господом, восходящим над всеми религиями одновременно, как самый яркий первородный вселенский квазар. Лайт справится, ибо он — выше всего, что довелось видеть Тэру. А, значит, он точно — знает, что делать. И почему, если это — так, то Миками так удивляет следуещее решение Лайта? — Поехали домой. На этом все. Это так не похоже на то, что происходило с ними в пыльном ангаре склада, когда самые сильные и смелые мира сего бросили вызов им двоим, прятавшихся за божьим именем. Когда наследник Эл Нейт Ривер схватился за игрушечные фигурки, вместо того, чтобы последний раз почувствовать ладонями стук собственного сердца. Когда Матсуда Тода стрелял в Ягами Лайта и плакал как дитя, умирая, не попав в его сердце, а Тэру — не задумываясь, подарил бы Кире вторую половину оставшейся жизни, если бы руки его не сковали наручники одного из агентов. Все божьи враги падают замертво, будто бы в пьесе. У них благородные лица, честные, сильные черты, и их не искажает ничего, кроме страха подлой, внезапной смерти. Наверное, именно поэтому Миками инстинктивно переворачивает все их трупы лицом к земле, пытаясь исказить прекрасное, молодое, смелое. Обратить остекленелые взгляды к преисподней, в которую не верят рациональные, взрослые люди. Лайт улыбается: «Ты тратишь свое время впустую.» Они молча направляются к припаркованному где-то неподалеку автомобилю Миками, когда Ягами заканчивает свое певучее предисловие о том, как их передвижение по этой части города не засечет ни одна камера, как Лайт позаботился о том, чтобы только симпатизирующий воле Киры отряд полиции направился на место последнего правосудия над теми кто в серой зоне: уважая закон, почему-то слепо презирали Киру, что над любым из законов. Лайт, видимо, прогревает к главному: — Мир — не готов. — А, может, готовы все, кроме Лайта? Миками не допускает этой мысли, и хорошо, что в голове по-прежнему шумит от адреналина, бьющего в виски. — Ты, Такада, Миса и я — заляжем на дно. Придется переждать. Трупам, падали, дерьму — положено всплывать — наоборот. Сказал бы кто-то из бойких агентов ФБР, слившимися с коллективным бессознательным Ниа и безликими, ряженными в одинаковые черные костюмы рядами СПК. И Лайту смешно от собственной низкосортной шутки, но он пытается сдерживать свои улыбки при таких как Миками. Рабу вообще желательно видеть своего господина только бескровным и великолепным, а с простреленной Матсудой Тода ладони сейчас так предательски, выжидающе-вопросительно, вязко капает темная как смола кровь. Лайт садится за руль, и они с Тэру оба не видят, как эта смола, темная субстанция бога мажет телесно-кремовый, как человеческая кожа, салон автомобиля изнутри. Они оба не замечают, смотрят куда-то впереди себя невидящими глазами, а мир впереди, как назло, не поменялся вовсе. Их начищенную до блеска, черную «Акуру» нагло подрезает какой-то вчерашний подросток на иномарке подороже. На видео-бигбордах красивая как порнозвезда ведущая усердно вещает о зародившейся тенденции анонимных кибер-преступлениях, против которых, кажется, Кира бессилен. Ведь даже богу надобно знать демонов в лицо и по имени, чтобы победить. Лайт мастерски давит на точки, когда Миками пытается подумать о чем-то отвлеченном. Даже рассмотреть слишком яркий, неоновый город вокруг, о котором он никогда раньше не задумывался, прожив в нем всю жизнь, не попробовав на вкус ни одно из его манящих грехом предложений. «Я поведу, потому что мы поедем ко мне домой. Он стал слишком просторен после того, как не стало моего отца. И матери. Я расскажу.» Отец, который пожертвовал собою во имя поимки Киры. Соитиро Ягами. Сатико Ягами — мать. Как известно, на войнах женщины и дети — имеют непререкаемый иммунитет неприкосновенности. Но священная война против Киры — исключение всему. Тэру почему-то резко вспоминает, а еще — снова называет Лайта богом — по ошибке, которую Лайт на этот раз не стремится исправить. — А наши женщины, боже? Миками женат на Такаде вот уже около сотни честно подсчитанных дней, в которые как и во все ныне происходящее с ним, невозможно поверить. Странно, однако, даже после их победы, он не разу не задумался о том, чтобы произнести те слова, которые они все с таким исступлением ждали… Конечно. Лайт уже позаботился. Он улыбается как-то по-другому, не по-божественному. — Уже дома, у меня, в безопасности. Повторю. — Теперь он говорит с укоризной, ведь боги не повторяются, даже тогда, когда люди не понимают их замысел. — Теперь это наш дом. Когда они приезжают в благополучный, чистый район, в котором счастливыми десятилетиями никогда ничего не поменяются, они оба замечают, как неожиданно пустынны стали эти улицы. Ни одного лица в окне. Почтовые ящики — с зарисованными иероглифами имен. Все мы не без греха. Хочет пошутить Лайт. И снова — сдерживается. — Ну вот, наконец, вы. — Знаменито красивая модель Аманэ Миса открывает калитку, впуская их внуть зеленого дворика, убранного и яркого, как маленький карманный Эдем. Она плачет, потому что наконец Лайт будет принадлежать ей, и ей следовало бы поступить противоположно — улыбаться. Почему-то это ей не удается так просто, как сходить с ума по Ягами, не считаясь со средствами. У Миками на сухих, обескровленных губах даже возникает подобие немой улыбки, однако, лишь до той секунды, когда он осознает, что… Такада их не встречает. Тэру вспоминает о том, что она любит его вовсе не так, как он — ее. И ему следовало напомнить Лайту купить их женщинам цветы, как раньше вернувшиеся с победой воины приносили в свои дома трофеи. Бог, наверное, скажет: «Это слишком человечно.» И Миками пронзит ток, когда он вспомнит, с кем разговаривает. Миками обязательно уймет эту дрожь, когда приземлит свое тело на любую горизонтальную поверхность, и уйдет в самый глубокий в своей жизни и самый спокойный сон, но сейчас он говорит: — Мы обработаем твои раны, бог. Как плохо, что в больницу — нельзя, — и замечает, что и у него самого руки — по локоть в крови, от тех самых наручников, которые ему едва ли удалось порвать силой человеческой воли, которую почему-то людьми принято называть безграничной… Миса видит, что ее не замечают, обрывая свой истерический несвязный речитатив, и оборачивается к тому реальному, о чем она еще секунду назад предпочла позабыть. Да и сам Ягами, кажется, забывает сказать Тэру об одном… — Саю. Моя сестра. Ее истощенное тело покоится к инвалидной коляске, и, согласно твердому убеждению Лайта, она почти потеряла дар речи. После смерти матери он не помнит, чтобы она произнесла и слова. Ее янтарно-карие, совсем такие как у Лайта, бога, глаза, смотрят сквозь все и всех, совсем так как у самого бога и его первого апостола сразу после того, как они узрели свою победу, после которой все сущее как будто бы теряло любое значение. Миками не может оторвать взгляд от того, с какой трогательной нежностью Лайт касается лица своей любимой младшей сестренки. — Все кончено, Саю, все закончилось. И твой брат всегда будет рядом с тобой, хорошо? Ближе чем отец и чем матушка. Я — не оставлю. Внезапно девушка заговаривает, и голос у нее оказывается совсем таким же медово теплым как у брата, лишь только с поправкой на высокие ноты женского своего воплощения. Она спрашивает, словно только это ее волнует, словно она совсем не понимает, в каком мире они теперь живут: — Матсуда тоже вернется? Айзава? Кто-нибудь? Как будто то что сейчас перед ней — пустое место, а не живые люди. Лайт молча целует ее в лоб, когда начинается дождь, и Саю едва хватает сил, чтобы вырваться. Ей кажется, что у нее получилось, но тело ее не движется, и она покорно принимает объятия своего брата.